- Плохо. Небо горит.
- Видно какой-то природный феномен, - машинально откликнулся Павел. Северное сияние и впрямь сегодня было необычайно яркое - красно-желтое, огненное. А вчера небосвод полыхал ядовито-фиолетовым, с интенсивными изумрудными сполохами. Небо пламенело и позавчера, и три дня назад. Павел задумался, вспоминая. Да, точно. Похоже, уже несколько дней с природой творится что-то странное. Взять хотя бы чудные серебристые облака. Они появляются под вечер, и тогда кажется, что сумеречное небо окутывает блестящая мерцающая вуаль. В общем, странные облака. А может, и не облака вовсе... Атеист по убеждению, Берестов поежился, помялся нерешительно, а затем украдкой перекрестился. Еще раз глянул на полыхающее, огненно-красное небо, и признался:
- Беспокойно мне, Вась. Ох, и беспокойно! Сердце щемит. Словно жду чего-то... - Всем беспокойно. Шаман говорит: Аксири сердится, скоро стрелять начнет. - Слушай, у тебя одна стрельба на уме, - засмеялся Павел. - Аксири - это, по-вашему, бог неба, в кого ему стрелять? На небе волки не водятся! И вообще, ты вроде крещеный, у тебя крест нательный есть, а в Аксири веришь. - Я в них во всех верю: и в Аксири, и в Иисуса. Что мне трудно, что ли? А им приятно, - Дженкоуль глянул на Берестова с хитрецой. - Глядишь, там, где Богородица подведет, Аксири выручит. А от гнева Огды (*Огды - бог огня, эвенк.) Иисус спасет.
Их разговор прервал отец Василия - крепкий, в годах, тунгус с морщинистым, безбородым лицом, раскосыми глазами-черточками и гортанным голосом, которым он привык покрикивать и на оленей, и на членов семьи. Семья Дженкоулей считалась очень зажиточной - общее поголовье их оленей давно перевалило за шесть сотен.
- Мэнду (*мэнду - здравствуйте, эвенк.), - старший Дженкоуль приветливо кивнул Павлу и повернулся к сыну: - Завтра на Илимпо пойду, олень встречать. Из уважения к лекарю он заговорил по-русски. Чужой язык давался ему не так легко, как младшему сыну, поэтому речь старого тунгуса была путаной мешаниной русских и эвенкийских слов. Впрочем, Павел уже давно научился понимать подобную 'кашу'.
- Василий, - продолжал старший Дженкоуль, - ты бае лекаря до Ванавары веди, укчакья (*укчакья - букв. верхового оленя, эвенк.) дай. - Я прежде хотел Пашу к Чургиму сводить. Там иргичил. Стая. Пусть поможет мне их бить.
- Так, хорошо, - кивнул пожилой тунгус.
- Слыхал, что аминми (*аминми - мой отец, эвенк.) сказал? Теперь точно идти придется, - хитро улыбнулся Василий, когда отец ушел в чум. - Старших слушать надо!
- Да у меня и ружья-то нет, - сделал последнюю попытку увильнуть Павел. - Запрещено мне, я же ссыльный. И если урядник узнает... - Не узнает, - отрезал Василий. - А ружье... Я тебе одно из наших дам. - А, черт с тобой. Пойдем, - махнул рукой Берестов. - Э, нечистого не поминай, - нахмурился тунгус. Он с опаской покосился на огненное небо и поспешно забормотал то ли христианскую молитву, то ли обращение к своим, варварским богам.
Утро 30 июня 1908 г., за полчаса до Тунгусской катастрофы
Наступающий июль по праву считался здесь, в тунгусской тайге, самым жарким месяцем в году, хотя не редки были и резкие перепады температур: то жара под тридцать, то едва больше десяти и холодный дождь, а временами и мокрый снег. Но в последний день июня погода решила побаловать обитателей Тунгуски. Утро выдалось на редкость погожее - тихое, ясное, безветренное. Небо было синее, а воздух свеж, но не холоден. И все же Берестова почему-то била мелкая противная дрожь. Он на ходу поправил ремень ружья, поплотнее запахнул армяк и поежился. 'Не выспался что ли? Или, упаси Боже, лихорадку подцепил?' Павел привычно отмахнулся от ненасытных комаров и посверлил раздраженным взглядом спину шагающего впереди бодрого, веселого Дженкоуля. - Дикарь он дикарь и есть. Поднял меня ни свет ни заря, потащил не известно зачем, - проворчал Берестов, обращаясь к спине.
- Вы, лючи (*лючи - русские, эвенк.), страсть как болтать любите! - весело оскалился тунгус. - Ты ногами работай, а язык пускай отдохнет. Берестов собрался было достойно ответить, но тут его нога соскользнула с кочки, угодив в чавкающую болотистую жижу, и он прикусил язык. Дальше пошли молча. Павел машинально шагал по мшистому, временами хлюпающему под ногами, зеленому, бугристому ковру, а его взгляд по привычке высматривал кустики ягеля, густые заросли брусничника и прочей, ценной в его профессии растительности.
Вскоре сырой лес остался позади - началась обширная территория безлесного торфяного болота, кое-где заросшего карликовой березой хаяктой. Тонкоствольные деревца в человеческий рост высотой образовывали заросли, которые приходилось обходить стороной. Радовало одно - жаркое летнее солнышко успело подсушить торф, болото подсохло, и идти по нему стало легче. Внезапно поднялся ветер. Он раскачивал тонкие березовые стволы, трещал ветками, издавая щемящие тоскливые звуки, и Берестову вдруг показалось, что деревья заплакали. Подчиняясь внезапному предчувствию, он схватил Дженкоуля за плечо, останавливая.