Мишка даже не улыбнулся. Я продолжал повторять в микрофон:
— Раз, раз, раз. Раз, раз, раз…
И пошутил:
— Раз, раз, раз. Мишка — прендергаст!
Мишаня развернулся, чтобы выдать мне подзатыльник, но в этот момент зазвенел звонок вызова. Система школьного радио использовалась еще и как система двусторонней связи. Из каждого помещения школы, исключая, конечно, всякие подвалы да туалеты, можно было связаться с директором напрямую. Вот и сейчас откуда-то шел вызов. Мишка пригляделся. Вызов шел с учительской.
— Блин! — в сердцах выругался он. — Единственный динамик не отключили, и тот в учительской!
— Валим! — предложил я. Мишка одним махом обесточил аппаратуру. Мы выскочили из кабинета директора, пробежали через канцелярию, благо секретарь приходила только после первого урока, и бегом рванули на занятия.
Первым уроком была «алгеброметрия». Наташки, к моему удивлению, еще не было. Мы проскочили на свои места: Мишка — к Андрею, я — к Юрке Никитину. Только я вытащил учебник с тетрадью из дипломата, как в класс зашла улыбающаяся Наталья Михайловна. Она с ходу поздоровалась с классом, махнула рукой, сидите, мол, и с усмешкой взглянула в мою сторону. Я почему-то покраснел. Наталья Михайловна засмеялась.
На этом уроке вообще не было ни проверки домашнего задания, ни вызовов к доске. Видимо, предновогоднее настроение охватило и математичку.
Что нельзя было сказать о Молекуле. Сразу после начала урока химичка вызвала меня к доске и гоняла по всем темам, а «на закуску» дала еще и задачу. Конечно, я справился со всем (в очередной раз спасибо Герису!), но настроение упало в район плинтусов. Плюс еще и оценка — «четыре с минусом» — за все практически правильные ответы и решение задачи.
— Ответы неполные, — пожевав губами, ответила Молекула на мой возмущенный вопрос «за что⁈».
Хорошо, хоть из учителей в этот день она одна была такой злобной и недовольной.
На уроке литературы Нина Терентьевна решила нам почитать отрывок из «Четыре урока у Ленина» Мариэтты Шагинян. Поначалу нас это было устроило. Домашнее задание Лавруха спрашивать не стала, к доске никого не вызвала.
Но, как назло, после пяти минут меня начала разбирать зевота. Да такая, что потекли слёзы. Наверное, всё-таки сказалась беспокойная ночь. Нина Терентьевна стояла передо мной, держа в руках красную книжицу, и с выражением, старательно декламируя каждую фразу, читала.
На Сен-Катаяме и его мнении об ораторском искусстве Ленина мне стало особенно тяжко. Я едва держался, чтобы не раскрыть рот, не обращая внимания на текущие по щекам ручьём слёзы.
Вдохновленная Нина Терентьевна замолчала, бросила на меня взгляд, улыбнулась чему-то и принялась читать опять с еще большим рвением.
Надо сказать, когда Лавруха что-то читала сама, особенно наизусть, в классе можно было услышать, как топают по стеклу мухи. Даже отъявленные хулиганы и двоечники, которые покинули школу после 8-го класса, сидели в это время как мыши под веником, потому что гнев прерванного учителя литературы с незаконченным высшим образованием да еще и классного руководителя был страшен. Год назад такой пассаж закончился домашним заданием выучить наизусть 2 страницы прозы из рассказа Чехова. А на следующем уроке, в качестве проверки, Нина Терентьевна раздала всем листочки и предложила написать выученный текст слово в слово. Не справился никто, даже отличница Ленка-Жазиль, у которой по литературе были одни «пятёрки». На следующем уроке «контрольная» повторилась. И опять весь класс получил «двойки». Лавруха ставить «пары» совсем не стеснялась.
Поэтому в течение всего урока весь класс слушал вдохновенное выступление Нины Терентьевны, опасаясь лишний раз вздохнуть.
После урока ко мне подошел разозлённый до белого каления Мишка. Хорошо, что только он единственный, кто понял причину лаврухиного вдохновения.
— Ты что, Тоха, совсем сбрендил? Чего это тебя на слезу пробило?
— Майк, веришь, нет? — зевнул я. — Спать хочу, сил нет. Аж слезу вышибает…
— Мля… — Мишка озадаченно почесал затылок и заржал. — А весь класс страдал! Пошли курить.
Максима Ивановича мы застали в его кабинете. Максим Иванович болел и страдал — от похмелья. Он сидел за столом, положив голову на руки и тихонько постанывал.
— Максим Иванович! — позвал Мишка. — Дайте заветный ключик, а?
Максим Иванович поднял голову, взглянул на нас. Мрачная картина. Он был то ли болгарин, то ли румын. Мелкий, но жилистый, смуглый, кучерявенький, черноволосый, с бакенбардами и красными глазами, он сейчас один-в-один выглядел, как граф Дракула, только с похмелья (шутка).