Оказав первую помощь, сестра объяснила, где находится медпункт, и велела обоим немедленно идти туда. Юрко, еще не остыв после боя, охваченный пылом борьбы, сердито буркнул:
— Никуда я не пойду!
— Решайте сами. А вот вам, товарищ старший сержант, — обратилась к Скворцову, — приказываю немедленно отправиться в санбат.
Поддерживая правую руку левой, с перекошенным от страдания лицом, Скворцов посмотрел на сестру злым, затуманенным болью взглядом.
— Ты что, девушка, шутишь?! Да я, может, два года от самой Волги сюда шел. Да я, если на то пошло, на четвереньках поползу, а в Берлине буду. Иди, девушка, своей дорогой, не действуй на нервы!
Так и не пошел. Несмотря на то, что много крови потерял и даже почернел от боли. Только попросил товарищей, когда сестра, выведенная из себя его упрямством, наконец ушла:
— Вы, братцы, не выдавайте! Если сознание потеряю — не устраивайте паники. Это пустяки — потемнеет в глазах да и пройдет.
Его не выдали.
Страшно промучившись, Скворцов через несколько дней, как и прежде, бодро ходил вокруг замаскированного орудия. Над чем-то задумавшись, на минуту останавливался и снова начинал ходить. Юрко стоял неподалеку, опершись спиной на гусеницу. Был переполнен ожиданием чего-то нового и невиданного. От напряжения сохло во рту и очень хотелось курить. Время от времени, забываясь, доставал из кармана жестянку с табаком и снова прятал. Вспоминал: курить нельзя.
Над миром плыла черно-бархатная апрельская ночь. Над фронтом повисла неестественная тишина. Такая необычная, такая неимоверная и неправдоподобная, что даже в голове от этого шумело. Просто не верилось, что во тьме за этой тишиной притаился целый фронт: сотни тысяч воинов, множество машин. Юрко твердо знал, что это так, и все же не мог поверить. Тишина угнетала, рождала нетерпение.
Словно ощущая это нетерпение, Скворцов остановился возле Юрка и горячо зашептал:
— Ну, брат, кажется, теперь уже скоро…
Люди ждали. Надеялись, что раздастся оглушительный удар. Но произошло неожиданное даже для них. Внезапно темную пелену ночи разорвал огненный меч. Юрко содрогнулся. «Почему? Откуда? Обнаружили? Враг?» — испуганно заметались мысли.
А тем временем сразу за первым вспыхнуло множество прожекторов. Поток нестерпимо белого, ослепительного пламени могучей лавой разлился по полю. Стало светлее, чем днем. Глаза невольно закрывались. Можно было представить себе, что́ творилось у гитлеровцев. Ослепленные и растерянные, они были так поражены, что никто из них не в состоянии был произнести ни слова. Они, наверное, думали, что загорелась сама земля. Зрелище было величественным и страшным. Казалось, что свет льется, излучается отовсюду: с земли, с неба, с каждого деревца и камешка. Все вокруг дрожало, переливалось, блестело, преломляя и отражая лучи прожекторов. Словно какой-то волшебник усыпал землю яркой, огненно-искристой чешуей. Всех охватило праздничное и торжественное настроение. Смотрели вперед молча, восхищенно.
Юрко замер. Он вздрогнул, хотел о чем-то спросить, даже рот приоткрыл, но промолчал. Лишь через минуту смог перевести дух и растерянно протер рукой глаза.
Скворцов пришел в себя раньше; он воспринял это зрелище юмористически:
— Наши берут фашиста, как зайца, — на свет.
И сразу же подтянулся, стал серьезным.
— За нашу Советскую Родину! По немецким захватчикам!.. — торжественно прозвучал голос командира батареи.
— Огонь! — закончил Скворцов.
Ударило сотнями взрывов, в которых исчез, растаял выстрел их орудия. Дрогнула земля. Загремели и огненными метеорами прошелестели над головами похожие на молнии стрелы «катюш». Все потонуло в громовом грохоте. Он поражал своей грандиозностью, ошеломлял. И вместе с тем нес в себе то огромное, что хотелось обрушить на голову Гитлеру. Потому что обычных выстрелов было для этого мало. Стоя возле орудия, Юрко не ощущал собственного тела. В этом океане выстрелов, вернее не выстрелов, а какого-то общего адского рева, чувствовал лишь подъем и острую радость. Радость от сознания своей силы, которая слилась с силой армии, с силой Отчизны.
Начиналось решающее наступление на Берлин — логово Гитлера.