Девочка говорила спокойно. И личико казалось спокойным. И слезы, катившиеся из больших синих глаз, выглядели неестественными.
Юрко взял девочку на руки. Она обхватила его шею тоненькой ручонкой. Не знал, как с ней обращаться. Случайно нашел в кармане кусочек сахара, дал ей. Девочка внимательно посмотрела на лакомство, потом робко поднесла ко рту, но попробовать не решилась.
— Дядя, а это кушать можно? А мама говорила, что мы из Киева. Она тут мыла полы. А рыжий дядя бил ее палкой по голове. Он давал мне кушать сырую картошку и очень смеялся, если я плакала. Всегда смеялся. А когда начали стрелять, мы спрятались тут, и мама говорила, что придут наши красноармейцы, заберут нас домой. А потом стреляли, и мама больше не хотела говорить. А это далеко — домой? А?
Юрко прижал девочку к груди. Стоял, смотрел вперед и ничего не видел. Чувствовал: глаза становятся влажными…
Скворцов приказал зачехлить орудие.
Над Берлином стояла звенящая тишина. Нечастые раскаты глухих обвалов почти не нарушали ее. Падали горящие дома. Над развалинами стлался черный дым.
Скворцов прислонился плечом к белому чехлу орудия. Фуражка сбилась на затылок, из-под нее свисала прядь взмокших волос. Ворот гимнастерки расстегнут. Неторопливо набивал трубку. Устало и удовлетворенно улыбающийся, он был теперь похож на косца, который, много и с удовольствием поработав, решил передохнуть.
Держа на руках притихшую белокурую девочку, стоял возле него Юрко. Высоко подняв голову, смотрел вдаль. А мимо них бесконечным потоком, понурыми, безмолвными серыми тенями на фоне дымящихся развалин проплывали пленные. И теперь уже в самом деле становились они лишь тенями прошлого.
XXIII
НАД МИРОМ СНОВА ВЕСНА
Над Берлином в прозрачном весеннем небе полоскались знамена народов-победителей. На крыше рейхстага, величественно развеваясь на легком ветерке, рдело знамя Советского Союза.
Еще дымились пожарища. Еще обваливались с глухим грохотом обгоревшие и разрушенные стены. Но после десятидневных жестоких боев в укрощенном и побежденном городе стало необычайно тихо.
Отгремел и затих грохот канонады. Люди зачехлили орудия. Стерли с винтовок черную боевую копоть и смазали их маслом. Осела на землю розовая кирпичная пыль, постепенно рассеялся угарный дым, и вдруг все увидели, что воздух действительно прозрачен, что небо высокое и чистое и что над миром снова весна.
В нем не только ухабистые грязные дороги, узкие и сырые окопы, темные блиндажи, газовые камеры и вой смертоносных мин. Снова поят землю теплые дожди, белеют вишневые сады, веет от земли ароматом цветов. Вслед за красноармейскими колоннами пришла и вступила в свои права весна.
Впервые за четыре года солдаты могли ходить не пригибаясь и не маскируясь. Настроение у них было радостное, праздничное. Ходили группами у Бранденбургских ворот в обгоревшем парке Тиргартен. Возле рейхстага можно было увидеть целые толпы. Тут звучали языки чуть ли не всех народов мира. Но сегодня люди понимали друг друга без слов. Русские, англичане, американцы, французы, чехи, поляки, греки, сербы, болгары и арабы. Кто в военной форме, кто в штатском, кто в истлевших лохмотьях вчерашних рабов — все они сегодня были свободны, веселы и счастливы. Они смотрели вверх, и лица их озарялись отсветом алого Знамени над рейхстагом. И в радостном возбуждении на разных языках восклицали одно: «Слава!» Они тесно сплетали руки, и тогда над толпой вырастала фигура в серой шинели, с пятиконечной звездой на фуражке. Слава! Слава ему, воину-победителю, советскому солдату, который принес свободу, мир и покой всему миру!
Был день девятый весеннего месяца мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Была весна, первая после войны, свободная весна.
Только что отгремел салют в честь победы. Из репродукторов громко неслись четкие торжественные слова.
Было около двух часов дня. По улице Гинденбурга медленно шел человек в штатском. Поношенный пестренький костюм, легкий летний плащ, стоптанные башмаки. По одежде его можно было принять за немца, но на немца он не походил. На улице чувствовал себя непринужденно, не заискивал перед встречными солдатами, не кланялся подчеркнуто вежливо, не озирался по сторонам. Шел спокойно, медленно. Казалось, все вокруг давно уже стало для него привычным и неинтересным: все эти обгоревшие и уцелевшие дома, заборы, чугунные решетки оград, подстриженные деревья. Казалось, интересовали его только люди. И, вероятно, не все. Немцев с белыми повязками на рукавах он вовсе не замечал, на солдат-союзников поглядывал со сдержанным любопытством и, лишь встретив красноармейца, внимательно смотрел на него, тихо и тепло здоровался. А иной, раз останавливал и спрашивал о чем-то. Получив ответ, минуту-другую стоял в раздумье, затем продолжал путь.