Был он невысокого роста, широк в плечах, но очень изможден. Под старенькой шляпой — низко подстриженные светло-рыжие густые волосы. Волевой подбородок, губы бескровные, четко очерченные. Трудно было определить его возраст. Лицо худое, кожа серо-землистого оттенка, в уголках губ и возле носа — глубокие скорбные складки. Морщины веером расходились от глаз к вискам, избороздили выпуклый лоб. И лишь большие зеленоватые глаза с едва заметными прожилками на белках, несмотря на затуманившую их усталость, говорили, что человек этот еще не стар.
Он шел медленно, опираясь на палку. Его левая нога, не сгибавшаяся в колене, едва коснувшись земли, сразу отрывалась от нее. На углу остановился у репродуктора. Глаза потеплели. Мелькнула на лице тень улыбки. Какой-то немец в штатском поймал его взгляд, спросил что-то. Улыбка исчезла. Большие глаза потемнели и стали злыми. Он передернул плечами, ничего не ответил и, повернувшись к немцу спиной, пошел дальше. По дороге останавливался на несколько минут, отдыхал. Здоровался со встречными советскими солдатами и офицерами. Снова спрашивал о чем-то и продолжал путь. Увидел впереди большой двор с широкими, распахнутыми настежь воротами. В нем было полно машин, танков, орудий. Под стеной, сбоку, стоял часовой, а неподалеку от него, ближе к улице, еще один красноармеец. Молодой. Он курил и с любопытством смотрел по сторонам.
Человек свернул с тротуара и направился к воротам.
— Гражданин, вам куда? — спросил молодой красноармеец.
— А вот сюда, — спокойно показал рукой.
— Тут военная часть. Вы что, знакомого ищете?
— Нет.
— А кого же?
— Может, у вас есть кто-нибудь с Кировоградщины? Земляков ищу.
— С Кировоградщины? — рассеянно переспросил молодой красноармеец. — А из какого района?
Тот назвал. Красноармеец сразу заинтересовался. Посмотрел на него пристально и испытующе.
— А село? — живо спросил он.
Человек сказал.
Глаза красноармейца широко раскрылись. Потом он быстро-быстро замигал ресницами. Лицо от волнения непрестанно менялось: то улыбалось, то становилось строгим. И вдруг просияло.
— Сашко! Ей-богу, Сашко! — звонко воскликнул он и бросился к незнакомцу.
Тот, не ожидая такого порыва, растерялся. Смутился даже. Растроганно заговорил:
— А кто же… А вы… Вы разве тоже оттуда?
Глаза его увлажнились, голос задрожал от трепетной надежды.
— Я тоже, я оттуда… Когда тебя арестовали… Я еще тогда на маслобойне…
— Юрко! Ты?!
Сашко подался вперед, ушиб больную ногу, болезненно сморщился и, сразу забыв об этом, засмеялся и заплакал от радости. Он целовал Юрка, как родного.
— Я ни за что, ни за что не узнал бы… Вырос-то как! А я, знаешь, предчувствовал, ну, верил, будто наперед кто-то рассказал. Знал, что вы-таки спасете меня. Не там, так здесь. Там не вышло. Зато здесь… Я так и знал, — говорил он, волнуясь и торопясь. — А Дмитро? Где Дмитро? Жив? А Степан Федорович? Как там моя старушка? Не тронули ее, нет? О! А Катя?
Он спрашивал и, не ожидая, пока Юрко ответит, снова говорил сам, будто боялся, что не договорит, что кто-нибудь может его остановить и прервать. Юрко не мог даже слова вставить, даже рта раскрыть.
Тем временем вокруг них уже собрались товарищи Юрка, с любопытством и радостью наблюдая эту встречу.
Юрко повел Сашка в дом. Оба волновались. Все время говорили. Этот разговор ограничивался вопросами, которые они второпях задавали друг другу, не дожидаясь ответа.
Так длилось бы долго, но Скворцов, которому сообщили об этой встрече, взял дело в свои руки.
В просторной гостиной какого-то эсэсовского начальника хлопцы накрыли стол. Принесли из кухни горячую еду в котелках, открыли консервы. Появилась на столе фронтовая солдатская фляжка. Налили по первой и выпили за победу.
Сашко оживился. Глаза его засияли, порозовели серые щеки.
Сашко потребовал, чтобы первым рассказал — обо всем и обо всех — Юрко. Слушал он с жадным вниманием, весь напрягшись, весь — нетерпение. Только молча поблескивал глазами, время от времени вставляя какое-либо восклицание, покачивая головой.
Услышал Сашко и о матери. Живет в своей хате и верит, что дождется сына. Юрко говорил о себе, о друзьях, знакомых, о селе, показал письмо от Дмитра, который возвратился в свой город и работает в обкоме партии. Второй брат ранен и лечится в Омске, третий сейчас в Австрии. Рассказал о Степане Федоровиче и печально умолк. Молчал и Сашко. Потом вздохнул, промолвил: