Горячая волна ненависти залила мозг, ослепила. Все тяжкие кровавые годы сказались сейчас. Что-то сильное и властное толкнуло руку к ремню. Он выхватил гранату, размахнулся, громко крикнул:
— Выйдите! Сейчас же все выйдите!
Товарищи посмотрели на Юрка удивленно. Скворцов даже улыбнулся, но тут же стал серьезным. Перекошенное от гнева лицо юноши побелело, глаза сверкали.
— Выйдите!
Голос его был таким решительным, что они подчинились и молча вышли.
Зайдя за спину Юрка, Скворцов успел перехватить его руку и ловко выхватить готовую вырваться и взорваться гранату.
Бледный от возбуждения и гнева, Юрко со сжатыми кулаками бросился на командира. Тот отскочил в сторону. Товарищи громко рассмеялись.
— Честное слово… Ты, брат, сумасшедший какой-то, — проговорил, улыбаясь, Скворцов, совсем как когда-то Степан Федорович.
Юрко остановился, тяжело переводя дыхание. Даже огляделся удивленно. Ему стало неловко, но это быстро прошло. А возбуждение улеглось не скоро. Хотя и нес он на немецкую землю гнев и ненависть, но шел сюда не жечь, не разрушать. И чувствовал себя здесь не только воином-мстителем, а и воином, несущим освобождение. Но в этом опустевшем немецком городе, в магазине, набитом награбленными вещами, ненависть плеснула через край, и юноша пришел в бешенство…
…Тогда, в марте, на фронт Юрко не попал. Военкомат направил его в один из тыловых городов в танковое училище. Изучал он там самоходные орудия. Учился и с тревожной радостью следил за каждым шагом Советской Армии. Волновался и едва сдерживал опасение: «Не успею!»
Через десять месяцев, как раз когда фронт подошел к Одеру, Юрко сдал экзамены и, попрощавшись с училищем, охваченный нетерпеливым, лихорадочным волнением, наконец сел в поезд. Ехал к месту формирования. Через неделю был назначен водителем самоходного орудия и получил настоящую боевую машину. Орудие поставили на платформу эшелона, а прислуга заняла теплушку.
Командир орудийного расчета, старший сержант Скворцов, сразу пришелся Юрку по душе. За то долгое время, что они ехали в этих тряских вагонах, Юрко успел узнать и полюбить его. Юноше нравилось в нем все: манера ходить, слегка выпятив грудь, упрямый взгляд, привычка говорить лаконично и ясно. Скворцов — сибиряк. Он вовсе не боялся холода и почти всегда носил короткий полушубок внакидку. И это тоже импонировало Юрку. Незаметно для себя стал подражать командиру. Пожалуй, даже усы завел бы такие, как у Скворцова, если б они у него росли.
И еще одно влекло Юрка к Скворцову. Чем-то почти неуловимым, вероятно веселым характером, смелостью и решительностью, непоседливостью и любовью к шутке, напоминал Степана Федоровича. Поэтому казалось, что Степан Федорович жив…
В Западной Польше выгружались из эшелона. На сборы ушло два дня. Там Скворцов каким-то образом разведал и в дороге уже по секрету сообщил:
— На Первый Украинский фронт едем.
— Значит, будем Берлин брать! — подхватил его слова Юрко и, повеселев, включил мотор.
После форсирования Одера самоходка, которую водил Юрко, уже несколько раз участвовала в глубоких рейдах в тыл врага в составе танкового соединения. В первых рядах врывалась в немецкие города, штурмовала дзоты и прямой наводкой разбивала мутные волны контратакующей фашистской пехоты. Дважды была она в засаде и расстреливала немецкие танки в упор. Через две недели на корпусе недавно выпущенной самоходки появилось много царапин. И четыре красные звезды, свидетельствующие о том, что Юрко подбил четыре вражеских танка. Юрка наградили орденом.
Однажды он сам наткнулся на засаду. Путь ему преградили стальные рогатки, замаскированные кустами. Машина остановилась, в нее сразу полетело несколько фаустпатронов. Один попал. Вспыхнул огонь. Юрку обожгло руку. Товарищи мгновенно выскочили и залегли отстреливаясь. На секунду Юрку показалось, что самоходка погибла, и злость охватила его. Ни испугаться, ни растеряться он просто не успел. Не ощущая боли в обожженной руке, он, по примеру Скворцова, каской зачерпывал влажный песок и землю, засыпал огонь. Гасили, не замечая ни времени, ни того, что творится вокруг.
Когда на помощь им подошел танк, огонь уже был погашен. Теперь лишь заметил Юрко: шинель у него на плече разодрана и набухла кровью. Скворцов, закусив губу, ладонью левой крепко сжимал правую руку. Между пальцами струилась кровь. Через несколько минут медсестра надрезала шинель и перевязала Юрку плечо. Рана была неглубокая. «Пустяк, царапина», — сказал он. Донимала лишь обожженная рука: перевязка и какая-то мазь не очень помогли. А у Скворцова дела были неважные. Ему раздробило большой и указательный пальцы. Едва удалось остановить кровь.