Однако это было не похоже на Аттилу. Слова Марциана — всего лишь слова. Новый император в то время был не сильнее своего предшественника. Марциан, умелый организатор и военачальник, доблестный и уважаемый человек, был все же более опасным противником, но ему требовалось время, чтобы восстановить порядок и в армии, и при дворе. Нет сомнения, что завтра он наберет силу. Сегодня Аттила еще сможет ценой кровопролитного сражения овладеть Константинополем, но завтра, когда Марциан усилит городские укрепления и перегруппирует легионы, победа станет куда менее вероятной. Гунном в этом отношении руководил не страх, а скорее мудрая расчетливость. Пускай Марциан поверит, что его резкий тон охладил пыл врага. Пускай он порадуется, что Аттила найдет другие цели, и не станет препятствовать гуннам. Когда с другими делами будет покончено, тогда и только тогда Аттила, еще более могущественный после новых побед и новых союзов, рассчитается с гордым императором.
А кроме того, бездействие Аттилы в отношении Марциана могло бы ввести в заблуждение Валентиниана III и — хотя и менее вероятно! — самого Аэция. Не ослабла ли воля, направлявшая гуннов в их завоеваниях? Не одряхлел ли племянник Роаса? Не надорвался ли под бременем захваченной власти? Не предпочел ли он дипломатическую возню превратностям войны? Может, жесткий тон станет для Запада столь же действенным средством, что и для Востока? Помечтайте, помечтайте!..
Фарс продолжался. Констант направляется в Равенну с новым посланием для Валентиниана III: Аттила отлично понимает, что, будучи замужем, принцесса Гонория не может принять ранее сделанное ей лестное предложение; он рад, что она счастлива и свободна; он возвращает императору полученное от нее письмо и кольцо, которое он с того времени носил на пальце! Единственное, что его печалит, так это невозможность в силу сложившихся обстоятельств стать зятем римского императора. Но что тут поделаешь? Ничего, не так ли? Вождь гуннов просит принять серебряный меч с чеканной рукоятью, переданный с гонцом, и заверяет, что во всем мире у императора нет столь преданного друга, как Аттила! Впрочем, в ближайшее время он получит тому доказательство.
Валентиниан в восторге показывает письмо Аэцию: «Смотрите, как вы заблуждались, уверяя меня, что мне следует вести дипломатические переговоры с этим варваром. Вот как надо обходиться с ним!» У Аэция послание гунна не вызвало доверия, и он решил выяснить, что может скрываться за этой игрой. Он открыто спросил Константа, но тот ответил: «Я ничего не знаю. Думаю, что Аттила просто развлекается». — «Именно это меня и тревожит: его развлечения добром не кончаются».
Аэций лично занялся усилением дунайских и рейнских укреплений, с трудом получив согласие императора: «Если вы полагаете, что это необходимо, я не буду вам препятствовать».
Тем временем Валентиниан III принимает очередного гонца от Аттилы.
Дело заключалось в следующем: Теодорих I, вестгот, правящий в Аквитании, обещал гуннам выдать дезертиров и не сдержал слова; он обещал заключить договор о дружбе и обманул; кроме того, Аттила располагает доказательствами его происков, имеющих целью отвратить других готов от союза с гуннами; он пытался даже поссорить его с гепидами!
И вообще, кто такие эти вестготы? Мразь, разбойники, паразиты! Им совсем нельзя верить. Аггиле известно, что Теодорих, вместо того чтобы мирно пользоваться радушным гостеприимством Римской империи, готовит новые набеги, ищет поддержки у варваров за границами Империи и в ней самой, плетет заговоры против власти и самой жизни императора.
Этого нельзя долее терпеть. Аттила, помнится, писал Валентиниану, что ему скоро представится случай доказать свою дружбу. Так вот, время пришло. В интересах Рима и Гуннии он образумит Теодориха и накажет его за непокорность. Поэтому он просит римского императора разрешить перейти Рейн и вторгнуться в Галлию с целью карательной экспедиции, которая позволит ему самому захватить дезертиров, не выданных Теодорихом.
Хуже всего, что Валентиниан был польщен этой просьбой! Он нашел доводы Аттилы очень убедительными, к тому же мысль о подрыве мощи готов, обосновавшихся в Галлии, не была ему так уж неприятна. Испытывая некоторое затруднение от того, что приходится решать вопрос в отсутствие Аэция, римский император попросил несколько дней на составление ответа, дав при этом понять, что речь идет только о формальностях. Гонец все понял, как надо, и немедленно отправил одного из сопровождавших сообщить императору гуннов о хорошем приеме и о том, что он остался ожидать официального ответа.