— Но… — он запнулся, отгоняя захлёстывающую его панику, — Аттила хочет, чтобы вы полностью осознали ту цену, которую придётся вам заплатить. Он намерен жечь леса, травить земли, реки, озёра, пока запах умирающей земли не достигнет высоких стен города на семи холмах. Он намерен взять штурмом города и разрушить дома, не оставив камня на камне. Уничтожение будет столь полным, что в грядущих веках не удастся найти и места, где стояли эти города.
Он предаст мечу каждого мужчину, женщину, ребёнка с безжалостностью, какой ещё не знала земля. Крики жертв, которым уготовлена столь ужасная судьба, достигнут ваших ушей, пока вы сидите на этих холмах, уподобляясь легендарному Фабию. Крики эти достигнут ушей всего мира, вызывая удивление и, скорее всего, презрение.
Стоит ли спасать Рим и одновременно обрекать на уничтожение плодородные земли, которые кормят этот город? Может ли осторожность спасти великую империю, построенную на смелости и решительности?
— Это всего лишь слова, — вырвалось у Аэция.
— Мой господин Аттила хочет, чтобы вы знали, на какие он готов пойти крайние меры. Эти богатые провинции будут уничтожены с жестокостью, какой ещё не видел мир. Гордость и репутация Рима будут погребены под криками жертв и языками пламени.
Лицо Аэция, побагровевшее от злости, внезапно побледнело. Он повернулся к свите.
— Я всё знал с самого начала, оставляя открытыми горные перевалы. И объяснил вам, чем это грозит, — он обвёл взглядом лица, найдя многие холодными и враждебными. — Мне известно, что далеко не все не согласны со мной. Благодаря выбранной мною стратегии, я, возможно, войду в историю трусом, который стоял и смотрел, как погибают целые провинции. Но это единственный способ спасти Рим.
— Ты мог уничтожить гуннов у Шалона, — с упрёком указали ему. — Но ты не двинулся с места и дал им уйти.
Аэций повернулся к говорившему.
— Ты не сражался у Шалона, Квинтий Кассий. Ты не солдат. О войне ты знаешь понаслышке. Будь ты в Шалоне, ты бы понял, почему мы не могли ничего предпринять. Ведь и на арене случалось, что два гладиатора, схватившись в жестоком поединке, оба падали на песок, не в силах поднять оружие. Такое произошло и в Шалоне.
Он спустился ещё на пару ступенек, простёр руку к Николану.
— Мы тебя выслушали. Ответа не будет. Ты можешь идти.
Как только Николана вывели из зала, Аэций вновь повернулся к своим советникам. Чуть улыбнулся.
— Это крик отчаяния Аттилы. Мне ясно, что он на пределе.
— Он сделает то, что сказал, — воскликнул Квинтий Кассий. — Уничтожит равнины.
— Да, — кивнул Аэций. — Но если мы двинем на него армию, он уничтожит Рим.
— Мы победили его в Шалоне! Почему мы не сможем победить его вновь?
— Я скажу тебе, почему мне не победить его вновь, как удалось в Шалоне, — Аэций с трудом сдерживал переполняющий его гнев. — В той битве мы потеряли наших лучших солдат, которых заменили необученные новобранцы. У нас нет союзников, что тогдастояли с нами плечом к плечу. У гуннов численное превосходство. Их конница без труда обойдёт нас с флангов. Это будет бойня, — и тут гнев прорвался наружу. Аэций резко возвысил голос. — Я спас цивилизацию в Шалоне! И хоть кто поблагодарил меня? Я слышу лишь критику тех, кто ни разу не поднял меча в защиту империи. Горстки политиканов, завидующих моей власти. Я могу сказать вам только одно, моим дорогим согражданам, которые хорошо живут днём и сладко спят ночью. Я готов сложить с себя данные мне полномочия и предоставить вам разработку стратегии защиты. Я не буду возражать, если вы найдёте другого полководца, который одержит для вас новую победу над гуннами.
И тут стало ясно, что такая развязка их не устраивала. Слава победителя при Шалоне по-прежнему озаряла Аэция. Они хотели контролировать стратегию защиты, но не могли отправить в отставку того, кто однажды уже спас их.
— Но жертвы этого дикого чудовища будут взывать к нам из залитой кровью земли, — воскликнул сенатор. — Можем ли мы стоять и смотреть, как Аттила вырезает половину Италии?
— Ты повторяешь то, что уже говорилось во времена Фабия, — ответил Аэций. — Однако, он спас Республику. Если вы оставите мне право решать, я спасу Рим. Второй раз.
Николана вновь пригласили к диктатору Рима. Аэций пришёл в себя после взрыва эмоций в зале приёмов. Он сидел за столом, заваленным бумагами, спокойный и хладнокровный. Таким его помнил Николан по тем дням, когда был его рабом.
— Садись, — распорядился Аэций, не поднимая глаз от бумаг.
Несколько секунд спустя он-таки посмотрел на Николана.