Николан пристально смотрел на вороного. И когда Ильдико отошла в сторону, занял её место у его головы.
— Хартагер, — обратился он к жеребцу, — ты настоящий король и волен выказывать своё благоволение тем, кому пожелаешь. Возможно, я не вхожу в их число. Но девушка, к который мы оба питаем самые тёплые чувства, надеется, что мы сможем подружиться. Она замолвила за меня слово и, надеюсь, ты сочтёшь этот довод достаточно весомым.
Он положил руку на холку жеребца. Хартагер стоял смирно. Не дёрнулся, негодуя против посягательства на свою неприкосновенность.
— В такой день одно удовольствие промчаться по холмам, — Николан шагнул ближе и одним прыжком взлетел на спину лошади. Хартагер мотнул головой и поднялся на задние ноги, словно намереваясь избавиться от лишнего веса. Наступил решительный момент: или Хартагер смирится, или будет бороться до конца, но скинет неугодного ему наездника. Николан, не долго думая, надавил правым коленом на бок лошади. Хартагер опустился на все четыре ноги и галопом поскакал к вершине холма.
— Быстрее, — шепнул Николан, наклонившись к уху жеребца. — Шире шаг, о король. Пусть ветер наполнит наши лёгкие, а топот твоих копыт слетит с холмов, как далёкие раскаты грома.
И скоро до Ильдико, всматривающейся вслед удаляющимся лошади и всаднику, донеслись звуки, похожие на шум приближающейся грозы.
7
Около полуночи караван вдовы прибыл к длинному дому Роймарков. Их встретили ворота палисада, заложенные тяжёлыми брусьями, дабы их не открыл дьявол и прочая ночная нечисть, и закрытые ставнями окна. Дважды пропел горн, прежде чем из-за заострённых брёвен мужской голос пожелал узнать, кого это принесло в такую позднотищу. По дрожи голоса чувствовалось, что его обладатель предполагает самое худшее.
— Это Бастато, — шепнула Ильдико Николану. — Он не любит, когда его будят ночью. Сейчас он ужасно зол.
Рядом с Бастато, с факелом в руке, стоял старик Бларки, дворовый шут, и выражение лица домоправителя не оставляло сомнений в том, что он сильно не в духе.
— Кто здесь? Кто? — повторил он. — Приличные люди в такое время по дорогам не бродят.
— Хорошо же ты встречаешь меня, Бастато! — воскликнула Ильдико, выступая вперёд, в круг света, отбрасываемый факелом.
Старый домоправитель всмотрелся в неё. Узнал, и тон его разом изменился.
— Да это же госпожа Ильдико! Поднимай всех, Бларки, пусть немедленно готовят ужин. Бринно, дай знать госпоже Лаудио, что вернулась её сестра!
Шут подпрыгнул, изображая радость, и исчез в темноте дверного проёма.
— Поднимайтесь, дубоголовые! Просыпайтесь, сучьи дети!
Вдова и её команда уже были во дворе, когда в дверях появилась Лаудио, в торопливо надетом синем платье, со спутанными после сна волосами. Она коротко глянула на Ильдико.
— Наконец-то явилась, сестра моя, — в голосе её не слышалось теплоты. — Долго же ты отсутствовала.
Младшая сестра подбежала к старшей, обняла её.
— Лаудио! Как я рада, что вижу тебя вновь. У тебя всё в порядке? Ты всем довольна?
Лаудио снизошла до того, чтобы холодно поцеловать сестру в щёку.
— У меня всё в порядке. Но довольной мне быть не с чего.
Ильдико отпрянула, всмотрелась в лицо старшей сестры.
— Лаудио, мой отец… Он… Он?..
— Он всё ещё жив, если ты спрашиваешь об этом, но мы не питаем особых надежд. Дело лишь во времени. Ему остались дни. Может, часы.
— О, Боже, благодарю Тебя. Ты позволил мне прибыть вовремя, — глаза её наполнились слезами.
Затем Ильдико представила сестре своих спутников. Лаудио, впрочем, и сама догадалась, что женщина в голубой накидке из дорогой восточной ткани — Евгения Тергесте. Знаменитую вдову знали все. Затем тёмно-карие глаза Лаудио переместились на здоровяка Ивара. Она, несомненно, узнала его, но не подала виду и лишь чуть поклонилась.
— Мой новый муж, — вставила Евгения. — Четвёртый.
— А кто-то ещё утверждает, что в путешествиях нет толку, — раздался сзади скрипучий голос старика Бларки.
— Нас шестнадцать человека, — добавила Ильдико. — Найдётся всем место?
— Конечно, — Лаудио гордо вскинула голову. — Гостеприимство Роймарков не знает пределов. Или ты провела вне дома столь много времени, что забыла об этом?
Из дома высыпали слуги, ещё сонные, но радостно улыбающиеся. Они опускались на колени перед младшей дочерью Мацио и целовали ей руку. А в доме Бларки расталкивал особо заспавшихся, кляня их последними словами.