Николан попытался утешить его, заметив, что у богатых римлян, что покупают рабов в Равенне, наверняка есть дома и в Риме. Так что ему не стоит терять надежду: он ещё мог попасть в столицу империи.
— Я уже подумал об этом, — вздохнул Сарий. — Но это слабое утешение.
На следующий день рабам-мужчинам, спавшим во дворе харчевни за городскими стенами, приказали раздеться догола. Затем по очереди они опускали обе ноги в ведро с белой краской. После чего сидели на влажных от росы булыжниках мостовой, положив ноги на деревяшки, давая краске подсохнуть.
Николан спросил своего соседа, что означает сия процедура.
Белые ноги, — пояснил он, — свидетельство того, что мы — варвары, впервые ступающие на территорию их империи. И покупатели, что будут оглядывать нас со всех сторон, совать пальцы в рот и тыкать в живот, поймут это безо всяких вопросов.
— Нас будут продавать голыми?
Его собеседник кивнул.
— Они хотят видеть, что покупают.
— А женщин?
— И они будут, в чём мать родила. Потому-то на невольничьем рынке полно народу. Многие приходят сюда каждый день. У большинства за душой нет и ломаного гроша, но зато есть возможность вдоволь наглядеться на обнажённых девушек.
Николана охватила злость. Он спрашивал себя, неужели и его матери придётся пройти через это унижение. Он не сомневался, что она умрёт от стыда, если её заставят выйти на люди голой. Он посмотрел на свои закованные в цепи руки. Неужели он ничего не мог с этим поделать? Он обратился к охраннику и попросил того позвать Тригетия.
Охранник рассмеялся и взмахнул хлыстом.
— Позвать хозяина? Глупый раб, я исполосую тебя хлыстом, если ты раскроешь рот.
Невольничий рынок представлял собой круглую площадку со скамьями высотой в два фута, тянущимися по периметру. Тригетий арендовал половину скамей. Николан стоял на в секторе, отведённом мужчинам и не решался взглянуть в сторону женщин. Табличка с ценой была прилеплена к его животу, но, в отличие от остальных, он не пожелал наклониться и посмотреть, в какую сумму оценил его торговец. Он же высоко поднял голову, не отрывая глаз от синего неба.
Покупатели и зеваки ходили вдоль скамей. Больше всего народу толпилось у рабов Тригетия и разговоры только и шли о том, каких он привёз здоровых мужчин и грудастых женщин. Иногда кто-то из покупателей подходил вплотную и щупал бицепс Николана.
— Тебя никогда не продадут, — прошептал мужчина, стоящий рядом с ним. — Ты не стоишь тех денег, что просят за тебя. Ты кто, сын немецкого короля или сарматийского барона?
— А какую цену назначила за Сария? — спросил в свою очередь Николан.
Этот несчастный стоял с краю и по бледности его щёк чувствовалось, что он не ждёт от грядущего ничего хорошего.
— Низкую, — ответил мужчина. — Его купят одним из первых.
Мужчина не ошибся. Старик-римлянин с крючковатым носом остановился перед Сарием и щёлкнул пальцами, показывая, что берёт этого раба. Бледного, как полотно, Сария, ещё не верящего в случившееся, столкнули со скамьи, и он рухнул у ног своего нового хозяина.
Несколько минут спустя к Николану подошёл охранник.
— Слезай, — скомандовал он.
— Меня купили? — спросил Николан.
— Ты слышал, что я сказал? — гаркнул охранник. — Слезай со скамьи. Да, тебя купили. Не знаю, почему. Мне представляется, что ты издохнешь, не проработав и дня.
Николан набрался храбрости и посмотрел на женщин. Их ряд заметно поредел. Его матери среди оставшихся не было.
Он облегчённо вздохнул. Наверное Тригетий, из уважения к матери, не стал выставлять её на невольничий рынок, а решил отвезти в Рим. Но мысль эта тут же уступила место другой, более реальной. Скорее всего, покупатель на его мать нашёлся сразу и уже увёл её с собой.
Может, оно и к лучшему, подумал Николан. Всё равно он ничего не мог для неё сделать, как бы страстно этого не хотел. Не было рядом человека, к которому он мог обратиться за помощью. Его ввергли в мир, где цари побеждённых становились рабами победителей, а герои гибли под ударами кнута надсмотрщиков. Если они были бессильны, что же ожидали от него? Да, он мог выхватит меч у высокого негра-распорядителя, что стоял посреди невольничьего рынка, и отбиваться, пока его не убьют. Но самоубийство сына ничем не облегчило бы участь матери.