— Привезли нового раба. Купленного у Тригетия. Сын богатого землевладельца из Альфельда. Отец недавно умер..
— А, тот самый, — Аэций любил, чтобы ему докладывали всё, до малейших подробностей, и лично беседовл с каждым новым рабом. — Кто ещё хочет встретиться со мной?
Vocator сверился со своим списком. Аудиенции ожидало около двадцати человек. Важных персон не было, и Аэций решил, что они могут подождать, пока он взглянет на раба.
Встреча с Аэцием поразила Николана. Он увидел перед собой красавца, с высоким лбом, прямым носом, проницательным взглядом. А несколько секунд спустя он отметил печать суровости, лежащую на лице диктатора Рима. Тот никогда не улыбался, а если говорил, то ледяным тоном.
Аэций прочитал записку, которую подал ему vocator.
— Тут указано, — говорил Аэций, не поднимая глаз, — что ты умеешь читать и писать.
— Умею, господин мой Аэций, — ответил Николан.
— Ты что-нибудь знаешь о новой форме записи?
— Я обучен стенографии.
— Кто учил тебя?
Николан помялся.
— Священник. Очень учёный человек, который приехал с одного острова на западе и прочитал о стенографии в книге.
— Как я понимаю, миссионер. Первый из тех, о которых я слышал, принёсший хоть какую-то пользу. Хорошо, что ты умеешь стенографировать. У меня есть несколько человек, обученных этому, но не столь много, как мне хотелось бы. Тебя привезли с плоскогорья у Дуная. Ты когда-нибудь видел императора гуннов?
— Нет, господин мой Аэций.
— А предателя, который правит теперь твоей страной? Нынче он называет себя Ванний.
— Лишь однажды, господин мой. В то утро, когда он убил моего отца и продал мою мать и меня работорговцу.
— И какого ты о нём мнения?
— Он жестокий и невежественный тиран. Если он не умрёт раньше, придёт день, когда я его задушу.
Аэций вернул записку своему слуге и обратился к Николану, не поворачиваясь к нему.
— Я задал тебе вопрос, чтобы понять, хватит ли тебе глупости ответить на него. Ты должен с самого начала понять, что у раба мнения быть не может, — и добавил будничным тоном, посмотрев на слугу. — На первый раз он легко отделался. Пять ударов кнута. Уведи его.
— На какую его определить работу? — спросил vocator.
— Когда он оправится, к писцам.
— В какой класс?
— В самый низший, — распорядился Аэций. — Этому рабу надобно научиться смирению.
Нежась в лучах солнца, греющих его иссечённую спину, Николан с удивлением обнаружил, что практически все его воспоминания о жизни в низшем классе рабской иерархии при дворе Аэций связаны, за исключением нескольких жутких эпизодов, с едой. Его постоянно мучил голод. Кормили рабов дважды день. Утром давали какое-то подобие каши из разваренной пшеницы, которая насыщала, но не отличалась изысканным вкусом. Во второй половине дня трапеза состояла из толстого ломтя хлеба с мясными обрезками или кусочком козьего сыра и кружки кислого вина.
И уж совсем становилось Николану невмоготу, когда его вместе с другими рабами отправляли на кухню: такое случалось, когда Аэций принимал гостей. Тут уж вид и запах блюд просто сводили Николана с ума. Много раз помогал он в приготовлении блюд для этих гаргантюанских пиров, на которые диктатор приглашал знатных римлян. Однажды ему поручили набивать внутренности медведя, целиком насаженного на вертел, копчёными сосисками. В другой раз послали к кондитерам, работающим вдали от пышущих пламенем печей, в которых жарилось мясо. Он провёл несколько часов в окружении засахаренных фруктов, миндаля, свежеиспечённых тортов и пирожных. Как же хотелось схватить что-нибудь из этой вкуснятины и засунуть в рот. К счастью для Николана, он никогда не поддавался искушению. Не одна пара острых глаз присматривала за рабами и часто даже попытка покушения на еду Аэция сопровождалась криками «Вор» или «Птицы на вишне». Наказание не отличалось разнообразием. Первое нарушение каралось пятью ударами кнута, второе — десятью.
Приговор приводился в исполнение незамедлительно. Сначала трижды звенел Колокол наказаний, и все рабы, не занятые в тот момент на каких-то работах, собирались в кухонном дворе. Виновный раздевался до пояса и опускался на колени. Высокий евнух из Нумибии брал кнут. Владел негр кнутом блестяще, так что при желании мог обвить его вокруг тела, не вызывая никакой боли. Но гораздо чаще, если он недолюбливал провинившегося или тот был ему безразличен, кнут из буйволиной кожи обжигал согнутую спину, словно раскалённый прут.