Сидящие в зале почувствовали нарастающее напряжение. О еде все забыли, захваченные разыгрывающимся перед ними спектаклем. Разговоры сошли на нет, тишину нарушали только шаги слуг.
Слова Аэция поразили Аттилу. Римлянин попал в точку. Выходило, что Аэций прекрасно знает своего смертельного врага. Да, он с удовольствием приказал бы убить Аэция. Но радость была бы недолгой. Разве могла сравниться его смерть с великим триумфом, который ждал его в случае победы над армией Рима? Уродливый тугодум должен одержать вверх над утончённым красавцем. Убив Аэция, он лишал себя этого триумфа.
Аттила кивнул.
— Ты прав. Я слишком ненавижу тебя, чтобы убить прямо сейчас.
— Тогда я продолжаю говорить, как ты и хотел. Мне многое надо сказать тебе. Прежде всего, я приехал сюда в надежде, что нам удастся спасти мир от вселенской резни. Мы обязательно сойдёмся в бою, ты и я, но надо ли с этим спешить? Не использовать ли сначала имеющиеся в нашем распоряжении силы для захвата более лёгкой добычи?
Аттила пренебрежительно глянул на римлянина, сидящего рядом с ним в белоснежной тоге.
— Я, младший племянник в роду моего дяди, правлю теперь половиной мира. Земель у меня больше, чем у Великого Александра. Всего этого я достиг упомянутой тобой резнёй. Ты, мой Аэций, владыка Рима. Чем ты прокладывал путь наверх? Тем же мечом.
— Нет, нет, я не владыка Рима. Я служу императору Валентиниану.
Аттила, более честный из двоих, нетерпеливо повёл плечами.
— Тогда зачем ты здесь, если считаешь себя слугой этого глупого отпрыска родителей-дегенератов? У меня нет времени беседовать с пешками. В твоей власти принимать решения? Если нет, ты напрасно отбираешь у меня драгоценные минуты, а этого я простить не смогу.
Аэций замялся. Он привык к более тонким дипломатическим переговорам, и прямота гунна смущала его.
— Я могу принимать решения, — наконец, ответил он.
Аттила откинулся на высокую спинку стула, вытянул ноги под столом.
— Тогда говори.
И Аэций высказал ему тщательно подготовленные предложения. Он не стал указывать, что Константинополь взять куда проще, чем Рим, но намекнул, что византийская слива уже совсем созрела. Более прямо он высказался в отношении Северной Африки. Там было где развернуться завоевателю, и римляне и гунны могли бы действовать сообща, как союзники. Он даже изложил Аттиле развёрнутый план кампании.
Гунн молча слушал. Когда аргументы римлянина иссякли, он встал.
— Во-первых, нам надо решить некоторые спорные вопросы, — он оглядел зал, пока не увидел обращённое к нему лицо Николана. Знаком приказал тому подойти.
Николан с неохотой повиновался, уверенный, что бывший хозяин узнает его, и предвидя малоприятные последствия.
Лицо Аэция закаменело, когда он взглянул на Николана.
— Я его знаю. Он мой раб. Несколько лет тому назад он сбежал из моего римского дворца. Я не верил, что раб может покинуть Италию живым, и не сомневался, что его убили.
— Ты требуешь вернуть его?
— Естественно. Он принадлежит мне.
— Тогда я отдам его тебе. Делай с ним, что захочешь. Распни на кресте в назидание другим рабам. Или заставь работать на себя. Пользы он может принести много.
Николан понял, что его ждёт ужасная смерть. Аэций, решил он, его не пощадит. Но, взглянув на лицо Аттилы, он догадался, что вождь гуннов выложил на стол ещё не все карты.
— Но обмен должен быть справедливым, — продолжил Аттила. — У меня есть длинный список тех, кто бежал из моих владений и нашёл прибежище в Риме. Их надобно передать мне. Николана я называю первым среди тех, кого я готов вернуть тебе, поскольку наиболее дорожу им. Вот список людей, которых я хочу видеть у себя. Внимательно изучи его.
Аэций взял листок и его лицо вспыхнуло, стоило ему лишь взглянуть на имена затребованных Аттилой.