— Да мне и сейчас ничего не известно об этом, так как обстоятельства дела не указывают на насильственное похищение, а заставляют предполагать добровольное бегство к новым авантюрам. Словом, пользуясь уже готовым логическим построением, которое вы, ваше высочество, только что дали в своей просьбе о расследовании, я отвечу вам: так как ничто не доказывает факта преступления, так как во время исчезновения этой особы Потемкин был в Крыму, так как вы, ваше высочество, упорно не желаете достаточно прилично и вежливо разговаривать со своей матерью и государыней, то предлагаю вам вернуться в Павловск, чтобы там на досуге заняться своим воспитанием! До свидания!
— Хорошо, я ухожу, здесь мне действительно делать нечего. Но мне интересно было бы еще раз слышать из ваших уст: вы и в самом деле не знаете, где находится Мария Девятова?
— Кто дает тебе право обращаться ко мне с таким вопросом? Кстати, скажи и ты мне: чем прикажешь объяснить то горячее участие, которое ты проявляешь к этой авантюристке?
— Тем, что я глубоко, искренне, всецело привязан к ней!
— И ты осмеливаешься откровенно признаться в этом? Ты, женатый человек? Ты, наследник престола, который должен подавать пример всем остальным?
— Меня никто не смеет упрекать ни в чем: ты насильно заставила меня жениться. Я очень уважаю свою жену, но любить ее не могу.
— Ну, конечно, еще бы! Она слишком хороша и невинна для этого! Вот если бы она была развратной цыганкой, то больше нравилась бы такому ничтожеству, как ты!
Павел Петрович скрестил руки на груди и кинул на мать такой преисполненный холодной ярости взгляд, что даже она, при всей своей твердости и самообладании, почувствовала себя смущенной и скованной.
— Мать, мать! — тихо сказал он, и каждый звук его голоса дрожал угрозой и ненавистью. — Самый жалкий, забитый, замученный пес начинает кусаться, если его уж очень несправедливо бьют и шпыняют при каждом случае! Еще раз спрашиваю, где Мария Девятова?
— Я сказала, что не знаю!
— Ты лжешь!
— Как ты смеешь…
— Ты лжешь! — еще громче крикнул матери великий князь, подходя к ней ближе и осыпая ее молниями своего взгляда, под которыми она снова почувствовала себя сломленной и странно безвольной. — Ты лжешь! Огненными письменами написано на твоем лице, что ты знаешь, где она! Негодяй Потемкин, чтобы отомстить одним ударом и Марии Девятовой, и мне, уговорил тебя сгноить ее где-нибудь в тюрьме, а ты… ты, прославленная за мудрость и справедливость, участвуешь в низкой интриге, направленной против твоего сына!
— Ты не смеешь требовать от меня отчета… Даже если все это верно, то я вправе удалить развратную девку, которая втирается между моим сыном и его женой… Какая наглая распущенность! Иметь такую жену и изменять ей черт знает с кем! Я не потерплю больше такого разврата.
Великий князь рассмеялся ироническим, скрипучим смехом и язвительно сказал:
— Какая величественная картина! Моя мать проповедует высшую мораль! Моя мать, которая меняет флигель-адъютантов, словно перчатки…
— Вон отсюда! — задыхаясь крикнула государыня.
Но снова взгляд сына заставил ее сжаться.
— Я ухожу, — сказал он, — ухожу, еще раз убедившись, что всякий смазливый парень тебе дороже, чем сын. Да простит тебе Господь этот великий грех! Мать, мать, ведь ты забыла, что я — твой сын!
— Ты не сын мне, раз осмеливаешься так говорить со мной! — крикнула государыня.
Павел Петрович, бывший в этот момент уже около самой двери, остановился, обернулся к матери и, снова окинув ее язвительным, полным ненависти взглядом, презрительно бросил:
— Вот как! До сих пор я предполагал, будто я не сын своего бедного, убиенного отца! Недавно вы, ваше величество, убедили меня, что это предположение ошибочно. Теперь вы снова открываете мне приятную истину: я — не сын вам! Ну, что же! В этом было бы слишком мало чести!
Он повернулся и быстро вышел из кабинета.
IV
Почти без сил Екатерина Алексеевна откинулась на спинку кресла и замерла в судорожной, бесслезной муке. Бог знает, сколько дала бы она, чтобы быть в силах заплакать, заголосить, словно простая баба, потоками живительных слез размягчить этот камень в груди! Но слез не было… Грудь сухо и судорожно дергалась, к горлу подкатывал желчный, колючий клубок, от которого спирало дыхание, и сердце билось, трепетало, разрывалось, исходя кровью…
Слова сына не столько оскорбили ее, сколько вызвали вновь бурю укоров совести, бурю, время от времени прорывавшуюся и терзавшую бесконечно…
— Господи, ведь Ты видел, Ты видел! — шептали ее запекшиеся губы.