Даниэль очень волновался за Лизетт, которой предстояло столкнуться с этой враждебной выходкой. Он попытался дозвониться до нее домой, но она уже выехала. Стоя у входа в театр, он встречал гостей, которых знал лично, и приветствовал остальных зрителей. Все желающие получили возможность посмотреть фильм – хотя бы из фойе. Поток почетных гостей и постоянных зрителей, поклонников творчества Даниэля Шоу, лился рекой.
Когда на красной дорожке появилась Лизетт, в толпе послышались возмущенные выкрики. Кричали не только экстремисты, группа суфражисток, воспользовавшись случаем, выступила со своими лозунгами. Началось форменное столпотворение.
– Голосуйте за женщин! – вопили суфражистки. – Женщинам – равные права с мужчинами!
Раздались свистки полицейских. Толпа бурлила. Один из констеблей подхватил Лизетт в тот момент, когда возбужденная толпа чуть было не повалила ее на землю. Прикрывая ее своим телом, как щитом, он протолкнул ее ко входу – прямо в объятия Даниэля.
– С тобой все в порядке? – испуганно спросил он.
– Да, – задыхаясь, ответила Лизетт. – А что будет с нашими поклонниками? Не подавят их в толчее?
– Всем выдадут контрамарки на следующие сеансы. Прибыло полицейское пополнение, и порядок быстро восстановился. Нескольких суфражисток задержали, однако полицейским тоже досталось: одного ударили по ноге, у другого сбили с головы шлем. А тем временем в зале зрители занимали места, из оркестровой ямы слышались звуки фортепиано – пианист наигрывал известную мелодию. Погасли огни. Сеанс начался с показа новостей, за которыми следовали две комедии, между ними выступали артисты мюзик-холла. Первый перерыв, во время которого перезаряжали ролик, – что случалось почти на всех сеансах, длился всего пару минут. Потом показ продолжился, а в заключение сеанса продемонстрировали «Трагическую королеву».
После сеанса зрители повскакивали со своих мест и стоя приветствовали создателей фильма, а когда Даниэль представил Лизетт, зал вообще обезумел. Оба произнесли короткие речи, вызвав новый шквал аплодисментов. Когда публика выходила из театра, на улице было совершенно спокойно.
– Вот мы и открыли «Ройял Пикчерсдром»! – Даниэль был счастлив. – Следующий театр будет еще больше – во всех отношениях!
Лизетт вполне удовлетворяли размеры и этого театра, но она хорошо знала своего мужа: он не мог остановиться на достигнутом.
Глава 22
Хотя основное время Даниэля уходило на съемки фильмов, он продолжал подыскивать подходящее место для строительства нового, более крупного кинотеатра, и спустя три года он его нашел. Благодаря успеху своих фильмов ему удалось привлечь инвесторов. Новое здание решили построить на месте старой фабрики в самом центре Лондона. Примеру Даниэля последовали многие антрепренеры, и по всей стране как грибы после дождя стали вырастать кинотеатры, как правило, из перестроенных и переоборудованных для этой цели старых зданий. Строились новые здания, которые использовались и для демонстрации фильмов.
Обычно все сеансы прерывались вынужденными паузами. Пленка на катушках часто рвалась – даже на хороших проекторах, которые были у Даниэля и других деятелей кино его уровня. Зрители с пониманием относились к таким перерывам, однако иногда публика на галерке начинала топать ногами и свистеть, выражая нетерпение, и к ней присоединялся весь зал.
Однажды Лизетт присутствовала на сеансе, на котором случилась слишком длинная пауза, вызванная отнюдь не разрывом пленки. Вместе с Даниэлем они проверяли художественный уровень музыкальных интермедий, которые должны были сопровождать показ фильма. Обычно пианист заполнял эти паузы, исполняя на фортепиано подходящую музыку, но в этот раз он внезапно заболел, и не удалось найти ему замену.
Когда публика начала проявлять первые признаки беспокойства от затянувшейся паузы, Лизетт немедля села на место, пустовавшее у пианино. Публика облегченно вздохнула и моментально успокоилась, когда Лизетт заиграла. В этот момент ожил и экран. У нее было чувство, что она опять вернулась во времена «Волшебного фонаря», но сейчас приходилось очень внимательно следить за экраном, чтобы исполнять подходящую по настроению музыку: трагическую – в драматические моменты и романтическую – для любовных сцен. И все-таки не обошлось без недовольных выкриков и свиста в зале. Дважды пленка обрывалась, Лизетт вынуждена была снова играть под ропот разъяренной публики и даже спеть под собственный аккомпанемент популярную в то время песенку. Шум в зале моментально стих: все с интересом слушали хит сезона, а многие даже стали подпевать ей. После второй песенки в исполнении Лизетт публика в восторге зааплодировала, и потом на экране снова появилось изображение.
– С пением ты хорошо придумала. Это отвлекло внимание зрителей, – сказал Даниэль, когда они после сеанса возвращались домой. – Такой способ вполне можно взять на вооружение – поставить тенора или сопрано у экрана и подобрать нужную музыку. Это может быть прекрасным дополнением к некоторым сценам.
– Да, это интересно. Знаешь, я ведь запела только от страха. Боялась, что от топота и криков в зале обвалится потолок.
– Оригинальная идея с твоей стороны. Публика уже начала беситься, а ты ее моментально успокоила, – улыбнулся Даниэль. – Но даже не будь твоего дивного голоса, зрители все равно бы не ушли, не досмотрев фильм до конца.
Лизетт с любопытством посмотрела на мужа.
– Ты прав. Знаешь, мне кажется, что экран обладает какой-то магией, которая завораживает зрителей.
– А если бы кто-нибудь из публики узнал, кто им поет, тебе бы в перерыве пришлось раздавать автографы на своих открытках.
Даниэль особенно радовался, что открытки с изображением Лизетт в последнее время продавались всюду, и их наряду с фотографиями других знаменитых актрис охотно раскупали театральные поклонницы – члены общества «Гэйети герлз». Даниэль считал, что это хорошая реклама для Лизетт.
В то время как у Даниэля полным ходом шли переговоры с архитектором о строительстве нового здания кинотеатра, Лизетт неважно себя чувствовала, страдая от необъяснимых приступов головной боли и тошноты. Она ничего не сказала Даниэлю, не желая отвлекать его отдел, но постепенно начала подозревать, что беременна. Ей уже исполнилось тридцать семь лет, и природа, может быть, смилостивилась над ней, дав шанс родить ребенка.
Она была без памяти этому рада, но пока решила ничего не говорить Даниэлю – он был в отъезде, а доктор еще не подтвердил ее догадку. Ее больше не мучили страхи, что она не полюбит другого ребенка, как любила Марию-Луизу, и от этого было спокойно на душе. На лице Лизетт постоянно сияла улыбка, а ее сердце было исполнено любви к этому еще не родившемуся существу. Она уже начала присматривать одежду для новорожденных и детские коляски, которые видела в витринах магазинов.
Незадолго до возвращения Даниэля она посетила своего доктора Сару Помфре. Лизетт знала ее и раньше, очень ей симпатизировала. Она была прекрасным специалистом, недавно открыла собственную практику недалеко от дома Шоу, но сразу же столкнулась с неожиданной проблемой. Дело в том, что пациенты-мужчины, зайдя в кабинет, сразу же выскакивали оттуда, как ошпаренные, увидев там врача-женщину. Лизетт объясняла это тем, что они отождествляли женщин-врачей с суфражистками, к которым испытывали враждебность и недоверие.
Доктор Помфре тщательно обследовала свою пациентку и, когда Лизетт одевалась, начала писать медицинское заключение. С сияющим лицом Лизетт села напротив врача, но к ее удивлению, доктор Помфре не ответила на ее улыбку. Вместо этого она только покачала головой.
– Вы совершенно здоровы, миссис Шоу. Однако я должна разочаровать вас: вы не беременны.