- О чем ты сейчас думаешь? - спросил Мадс, склонившись к нему. Откинул одеяло и обвел пальцами собственную метку на плече Хью.
- О тебе, - выдохнул тот и приподнял бедра, - сейчас. Вчера. Последние три недели.
Мадс с улыбкой посмотрел на все это, сопоставляя новый образ Хью с тем, что видел ранее. Не теряя времени, он пристроился сзади, подтягивая его бедра еще выше, так, чтоб смотреть, как медленно и плавно пальцы входят в ждущее тело. Сейчас можно было обойтись без прелюдии, но он почему-то не мог отказаться от этого удовольствия, хотя оба были возбуждены.
- Я чувствую себя… слишком свободным, - едва слышно выдохнул Хью, уткнулся головой в подушки. И скрестил руки за спиной, пальцы едва заметно подрагивали от нетерпения, будто кто-то дергал их за невидимые ниточки. Мадс молча стиснул его запястья, развел его руки в стороны – до предела, чувствуя, как Хью трепещет, словно приговоренный к казни через четвертование, и едва слышно, невыносимо сладко поскуливает в предвкушении.
- Слишком свободным?
- Да-а. Но… у тебя много работы… ты не должен отвлекаться, - сказал Хью и свел лопатки в томительном ожидании. Дразнил его бессовестно, прекрасно понимая, что немыслимо отказаться в такой момент, но все равно дразнил, чуть дернулся вперед, будто желал сбежать. Непросто было войти в него без помощи рук, наугад, несколько мучительно долгих секунд они оба часто дышали, переживая неудачные попытки, но, наконец, головка скользнула внутрь, легко войдя глубже, и Хью застонал в голос, ощутив это, стиснул его в себе, принялся нетерпеливо двигать бедрами, трахнуть себя его членом, позабыв о том, что это отнюдь не его игрушка для удовольствия.
- До чего же ты жадный… - хрипло выдохнул Мадс. Покрепче стиснув его предплечья, он потянул еще сильнее, дождался жалобного стона, и только тогда принялся трахать его, вначале медленно, но не мог удержаться, ускоряя темп, потому что было слишком жарко, слишком тесно внутри. Он потянул его руки на себя, вынуждая Хью нависнуть над подушкой, спутанные волосы легли ему на лицо. Поза была прос-то пре-вос-ход-ной, Мадс легко удерживал его на месте, двигал бедрами, и не было никакой возможности изменить это, просочиться сквозь его пальцы или отстраниться, не желая принимать в себя узел.
- Аххх… - пронзительно застонал Хью, тело его инстинктивно сжалось, будто он не хотел, не был настолько готов к повторению сцепки, но выбора не было. Мадс услышал, как он стонет, пытаясь вырваться и стиснуть свой собственный член, но не выпустил его, тут же почувствовав, как Хью плотно сводит ноги вместе, вынужденный кончить без прикосновения к члену. Его уши покраснели, и это зрелище было таким славным, таким эротичным, что он не смог удержаться. Кончил в него, плотно перехватив под грудь и живот, рывком натянул на себя до предела. Хью часто-часто всхлипывал, терся об него затылком и плечами, только тихое гудение ноутбука и его прерывистое дыхание наполняло тишину.
- Ты… плачешь? – спросил Мадс, не выпуская его из рук.
- Д-да, но это неважно. Мне хорошо. Не отпускай меня, пожалуйста.
- Нет, ни за что, - пообещал Мадс, понимая, что это малость, что он мог бы подарить Хью пол-мира, или весь целиком, готов был ограбить банк или оторвать правую руку Эйнарсону, если Хью попросит. Все, что удобно, лишь бы он не плакал, лишь бы просил обнимать его.
- Просто… всплеск эмоций, - Хью прижался к нему вплотную, погладил свои руки, отмеченные свежими красными пятнами, - где ты был раньше?
- Когда раньше?
- Никогда. Неважно. Обними меня крепче… мне нравятся твои метки на моей коже.
Мадс не смог ничего ответить, просто молча обнял его, дыша ему в ухо, горячее и сухое на ощупь. Прижал ладонь к его рту, скользнул пальцами во влажное мягкое тепло, осторожно оглаживая зубы, клыки у Хью оказались приятно острыми на ощупь. И, коснувшись его члена, принялся вылизывать раскрасневшееся от страсти ушко, чувствуя как Хью ерзает на его коленях, тот полностью растворялся в прикосновениях, стискивал его пальцы губами, узел едва ощутимо двигался в его теле, отчего жаркая волна остаточного возбуждения расходилась по нервам.
Телефон едва слышно пиликнул, напоминая о работе, но на него никто не обратил внимания.
***
Дорогой дневник. Сложно писать, прости за неровный почерк и за исковерканную латынь, но у меня нет возможности проверить, правильно ли я построил фразы. Еще несколько дней назад я не думал, что вновь вернусь к записям, но ты – единственное, что поддерживает жалкие крохи моего разума в дееспособном состоянии. Мне нужно постоянно анализировать свои поступки, контролировать себя, в преддверии свадьбы я перестал задумываться об этом, но как бы этот неразумный поступок не стал гибельным. Сейчас моей бессвязной речи позавидует любой наркоман, но это ощущение – тоже сродни наркотику, изменяющему сознание. Могу ли я утверждать, что у меня не появилась зависимость? Не уверен.
Достаточно одного раза, чтобы пристраститься. Поначалу все происходившее казалось мрачным, но я не сразу осознал всю инфернальную глубину своего падения. Все было омерзительно. Я чувствовал себя бесполезной тварью, способной только скулить и выпрашивать, я не хотел умолять, тем более ММ, особенно ММ, поскольку ожидал, что это прекрасный случай показать мне мое место. Я не хотел… и я все равно ждал его, пережидал этот горький, бесконечный день, заклеив окна плотной пленкой, чтоб не видеть ничего, и особенно себя в глянцевых лживых проемах зеркал. Я ждал, ждал ММ. Я чувствовал, что упал в ад, упал вниз лицом, и я не надеялся, что когда-либо покину его.
Однако я не могу описать дальнейшее. Мне сложно делать записи в такие дни, они бессмысленны и мои собственные мысли пугают меня, мои собственные желания, которые получают волю, как будто я сам на время отмыкаю замки на клетках. Дальнейшее потрясло меня, оказало эффект сродни сдвигу парадигмы сознания. Я был в аду, я чувствовал себя в нем, а потом погрузился еще глубже, вода медленно подходила к моему горлу, подступала неумолимо, и я знал, что мне осталось лишь несколько вдохов, и пытался надышаться всей своей оставшейся жизнью. Но потом я пережил этот экзистенциальный ужас… нет, не так. Я как будто пережил самого себя. Пережил свою болезненную фиксацию на самом себе, внутри меня словно повернули рычаг, и погасла та тревожная, вечно кричащая лампочка. Эта лампочка, боль, страх не исчез – но он перестал быть страхом. Перестал быть мной. Невозможно объяснить. Я чувствовал пряный запах ММ, я целиком состоял из его запаха, из его ласковых прикосновений, я был водой, которая нежно поглаживала кожу, тихо журча, как может все это бояться? Я понял, что ничто ничему не угрожает, время остановилось, перестав существовать, никто на свете не мог причинить мне боль, потому что я был всем и ничем одновременно. Я не мог пошевелиться, мои руки были крепко связаны за спиной, и я был нем и слеп, но я был предельно счастлив, потому что я был абсолютно защищен, мне не нужно было зрение, чтобы понять это, ничего, кроме мыслей в моей голове. Возможно, смерть именно такая на вкус. Если так, то теперь мне не будет страшно умереть.
Однако все преходяще, и наивно было бы надеяться, что однажды ощутив вселенское спокойствие, я навсегда сохраню его в душе. Все это дивное, неуловимое понимание уходит от меня, застревает тугим узлом в горле, мне не хочется выпускать его, но я ничего не могу с этим поделать. Я вновь слишком много и бесконтрольно думаю. Мне следует следить за собой. Следует понимать то, что я думаю, и чем продиктованы эти мысли. Мои чувства к ММ тоже следовало бы проанализировать, но на данный момент я не в силах этого сделать, в душе моей все еще теплится уверенность, что просить его о ласке - правильное решение, безусловно. Я не могу не делать этого, поскольку чем ближе я подхожу, чем больше я открываюсь ему, тем парадоксально шире становится мой мир».