- Здорово ты родителями вертел.
- Ты считаешь, что все это доставляло мне удовольствие?
- Игра, - сказал Мадс, вплетая пальцы в его волосы, чуть стиснул и тут же ослабил хватку, коротко напомнив о том, кто он есть, - я много думал о тебе… Для тебя это как жестокая игра: вначале довести самого себя до истерики и потери контроля, взбесить ближних, долго и с чувством страдать от их безжалостности. А потом, конечно же, горячо рыдать в плечо, выпрашивая прощение. Не смотри на меня так. Ты и со мной в это играл.
Хью не ответил, напряженно изучая гладкую поверхность стола, водил кончиками пальцев по ней, и неясно было, услышал он сказанное или нет. Мадс медленно обхватил его голову ладонями, чуть стиснул, тепло дыша ему в макушку.
- Ты хороший, - прошептал Мадс хрипло, - в тебе есть адекватность. Ты сам в состоянии оценить, нормально ли ты себя ведешь, не дожидаясь скандала.
- Спасибо, - пробормотал Хью, а потом добавил, - может, мы все же сделаем заказ?
***
Дорогой дневник. Впервые в жизни я чувствую потребность продемонстрировать свои записи кому-либо. Иногда я жалею, что уничтожил часть своих записей, но с другой стороны, невозможно полностью поверить во врачебную этику, в ее родственность тайне исповеди.
На прошлой неделе мне пришлось принять решение и согласиться на терапию. Это не было полностью моим решением, но поступком из принципа меньшего зла. Я понял, что Мадс очень хочет этого и понял, что должен уступить его желанию. Мне нравится звать его по имени, хотя я так редко делаю это внутри своей головы, и еще реже – вслух.
Поначалу происходящее напомнило мне то, как мы ходили на терапию вместе с отцом. С отцом происходящее казалось почти что адекватным, вот только я каждый раз погружался в ужас при каждом упоминании о том, что мне следует когда-либо найти себе альфу, а отец, видя мои мучения, каждый раз стискивал зубы. Я не знаю, разочарован ли он в том, что я родился омегой, или же он просто страдал, чувствуя мой страх и боль, мы никогда не говорили с ним на эту тему. В отличие от матери, он всегда подчеркивал в том, что я должен быть собой, и если мне не хочется связывать свою жизнь с другим человеком – то я вовсе не обязан делать этого. Что быть омегой – не значит обязательно подчиняться. Мне всегда нравились его слова, я считал их правильными – в отличие от того, что я слышал от альф. В отличие от того, что я слышал… тогда. Раньше.
Думаю, если бы не отец, то я рано или поздно провалился в эту бездну. Я бы согласился с тем, что я ничем не лучше шлюхи. И даже хуже, потому что шлюхам хотя бы платят, а я готов…
Омерзительно.
Я много читал про омег с тех пор. Мне казалось, что я смог объяснить себе, что это всего лишь строение организма, биологические механизмы, устроенные определенным образом. Я объяснил себе все… и я запутался еще больше, отрицая часть себя, отрицая то, что мне хочется ласки, я не хотел казаться себе шлюхой, но каждый раз, когда я чувствовал подступающий к горлу жар, подкрадывающееся к разуму безумие, я ненавидел себя. Иными словами, я ничего себе не объяснил. Плохо справился с задачей.
В литературе нередко встречается описание внутренних голосов, и каждый раз я поражался тому, как сильно должно быть расстройство личности, чтоб слышать чужие речи у себя в голове. Топорные описания убеждали меня в том, что уж я-то нормален, пока я не говорю с собой на два разных голоса.
Как это начинается? Это вовсе не посторонний человек, который отдает тебе приказы. Это ты сам. Поначалу это всего лишь твое собственное желание: вставай, хватит валяться. Надо почистить зубы. Пора бы здесь прибраться. Эти шорты чересчур откровенные, в них ты похож на… не думай об этом. Просто не думай.
Вчера у нас был секс. Я стоял на четвереньках и чувствовал, как дрожат мои руки, бессильно и напряженно. Удовольствие, разлившееся по телу в предвкушении оргазма, сделало мое тело слабым и безвольным, и я мог лишь тихо всхлипывать, чувствуя горячее хриплое дыхание над самым ухом, мурашки бежали по плечам, и я втягивал голову в плечи, стараясь справиться с этим. Каждое движение было почти как оргазм, и я не знал, когда все это кончится, мечтая об этом и одновременно желая, чтоб это длилось вечно. Я чувствовал пальцы, впившиеся в волосы, чувствовал, как Мадс удерживает меня на месте, стараясь войти еще глубже с каждым рывком… не помню, как я именно достиг оргазма, что было дальше, потому что это слишком хорошо, я просто дышу счастьем, осознанием того, что мы существуем. Я знаю только лишь, что каждый раз, когда мне удается высвободиться из его хватки, весь мир впивается в меня ржавыми крючками. С каждой секундой я забываю, каково это – быть счастливым, потому что дышать становится невыносимо больно, и хочется вернуть все обратно. Я понимаю, что это неправильно, что я не должен мечтать о сексе, потому что это против всех моих принципов, я не должен так думать, не должен, не должен, не думай, перестань, перестань, уйди подальше, подыши, вот так, просто успокойся. Все в порядке. Просто не думай. Выброси свои мысли, выброси тех, кто всплывает в твоей памяти, прогони, убей, уничтожь… не думай.
Вчера я лежал один в своей чистой, почти что стерильной кровати и уговаривал себя не думать. Выбросить. Уничтожить все, что мешает, что направляет мысли не по тому пути, все, что тянет в пропасть.
А потом я осознал о том, что говорю сам с собой, что сам себе отдаю приказы, и мне стало невероятно страшно. Вероятно, страшнее было лишь осознание смерти, каждый раз, когда я погружаюсь в эти мысли, темные воды смыкаются над моей головой.
Я вернулся в комнату Мадса. Он уже спал, раскинувшись свободно, и я побоялся его будить, но я не мог остаться один в такую минуту. Что я сделал? Я лег с ним, чувствуя, как он успокаивает меня, молча и незаметно. Его ровное сердцебиение, его дыхание. Даже душ не до конца смыл с него остатки моего запаха и его собственного: запаха довольного, сытого альфы.
Вот что я сделал.
Я дремал рядом с ним, слушал его дыхание и слышал мои голоса в моей же голове, которые уговаривают меня не думать о плохом.
***
Вместо обещанной вечеринки дома пришлось устроить пикник на свежем воздухе. Несмотря на то, что вода уже стала чересчур холодной для купания, воздух был не по-осеннему теплым, а сосны – по-прежнему зелеными, отчего казалось, что со свадьбы прошло совсем немного времени. Сегодня Хью не привлекал к себе внимания, но и не выглядел таким чуждым его друзьям, как раньше: принял участие в болтовне, потом по просьбе открыл и разлил вино по бокалам, взял себе один и прислонился к теплому сосновому стволу, чешуйки коры запутались в волосах.
- Не скучаешь? – поинтересовался Мадс, оказавшись рядом через пару минут.
- Одиночество в толпе, - усмехнулся тот, медленно, по глоточку цедя вино.
- Чувствуешь себя одиноким?
- Уже нет.
Мадс ухмыльнулся в ответ и незаметно увлек его в сторону, вниз по склону, туда, где порыжевшая листва подлеска еще крепко держалась на ветках. Вскоре музыка и разговоры стихли, только лес гудел, и волны с шумом, отчетливо давая понять, что ничего больше не существует, и цивилизация просто растворилась где-то вдали.
Одиночество в толпе.
Раньше Мадс редко так делал, предпочитая быть в центре внимания, но сейчас ему хотелось сузить круг своих зрителей до одного человека.
- Что вы делали на этой неделе? – спросил Мадс, присел на теплое, облитое солнцем бревно и поманил к себе Хью, - я хочу знать, чем ты занимаешься на своей терапии.