Вашки — Вашпан — Вашкозерки. Что это за «Ваш» — не понимаю. А Вашкозерки — очень красивое место. Деревня на дороге — изломанные озерки справа и слева. Но деревня-то опять полумёртвая, два дома живут, остальные заколочены.
От Шубача лесом шли к Святому озеру. Шли — не знали, отчего оно Святое. А как вышли на высокий берег, сразу поняли — вправду Святое.
Неподалёку от Святого озера поднял на лесном холме стаю тетёрок.
Пошёл после обеда в лес. Не охотиться, а глянуть известный у нас на Горе камень — Божий следок. На камне этом явно отпечатаны два следа человеческой ноги. Отпечатки глубоки, но не слишком, как раз в меру. С такой глубиной отпечатывается нога человека в глине или рыхлой земле. Божий Следок завален был опавшими листьями, я разгрёб их и обнаружил ягоды ландыша, положенные в следы, какие-то цветочки. Видны были на камне и восковые капли. Кто-то зажигал здесь свечу.
Хотел было узнать, какого размера нога, оставившая след в камне. Но приложить собственную ногу, чтоб соразмериться, — не решился.
К нам на Гору пришёл старичок с бидончиком и с сундучком. Бидончик старичок унёс, а сундучок у нас остался. В бидончик свой старичок шиповных спелых ягод понабрал, а сундучок набился требухой от рябчика и тетерева. Сундучок-то был собака, и так мы его сразу назвали: Сундучок. А кто хотел звал его Рундучок и Чемоданчик.
К нам приблудился кургузый толстоватенький пёс, которого мы назвали Сундучок. Лапы у Сундучка так странно искривлены, как будто ласты у тюленя. Пасть у него здоровая, и в неё влезает что угодно. В первый же день Сундучок стал своим человеком в нашей компании. Он слопал всю рябчиковую требуху, а что не влезло в него, где-то закопал. Мы все были довольны, что требуха не пропала даром, а особенно Витя, который вообще не любит, когда что-то пропадает даром, хотя бы и требуха. Сундучок пристроился жить у нас под крыльцом, исправно встречал и провожал нас. Из-за требухи Сундучок воевал с сороками, отгонял их от дома, опасаясь, что они разыщут его захоронки. Один раз я заметил, что Сундучок жуёт что-то странное, что-то чёрное и длинное торчит из его пасти. Жевал он это слишком долго, и я вышел на улицу поглядеть, что это он жуёт. Это оказался хвост леща. Лещ же копчёный, верней, его хвост имел соседский вид. Остальную часть Сундучок, скорей всего, уже заглотал. Я не знал, как быть, — то ли тянуть за хвост, спасая леща, то ли спасать Сундучка. Полдня ходил Сундучок с хвостом леща, торчащим из пасти, и имел в этот день два хвоста — свой собственный и лещовый.
Прощаясь с Горою, пошёл я в лес. Сундучок увязался со мною. Я его отогнал, чтоб не мешался. Но он никак не хотел отставать — всё плёлся за мною. Тогда я обругал его и крепко пригрозил. Он прилёг на бугорок и всё следил, как ухожу я в лес. Уже у самого леса, оглянувшись, я всё видел Сундучка, лежащего на бугорке, том самом бугорке, где токуют весною тетерева.
Про меня почему-то думают, что я должен защищать щенков…
Весь день — утро. С утра — солнечное и туманное, только намёк на туман и свежесть. И днём — всё то же утро. И даже к вечеру всё ещё утро.
«Да что же это такое-то? — думал я. — Когда оно кончится?»
Но оно не кончалось. А потом внезапно сразу превратилось в ночь.
Лёша Носырев решил ввести в фильм образ сказочника. Поскольку сказка носит уссурийский характер, придумали состряпать этот образ на основе жень-шеня. Получился Женя-Шеня. Вначале этот Женя-Шеня меня смешил, а сейчас отчего-то раздражает. К тому же, кажется, он — явный еврей.