Женю-Шеню в дальнейшем мы неумолимо сократили.
100 лет со дня рождения А. Грина. Был куплен Алексиным:
— Любишь Грина?
— Люблю, — сказал я, хотя особенной любви никогда не питал. Но мне нравились некоторые концовки его вещей («Бегущая по волнам»).
Пришлось выступить в Большом зале ЦДЛ. Спел для забавы песню из рассказа «Капитан Дюк»:
Закончил так:
Далее сообщил слушателям:
— «Грин» по-английски — «зелёный». Как по-вашему, подходит ли этот цвет к Александру Грину?
— Нет, — дружно реагировал зал.
— А какого он цвета?
— Конечно, алый, — сказал Алексин.
Я согласился с ним, потому что это получилось изящно. На самом же деле Грин — светло-голубой.
После выступления подскочили вдруг возбуждённо-ненормальные молодые люди:
— Мы из клуба «Строка, оборванная пулей».
Я растерялся:
— Моя-то строка вроде ещё не оборвана.
Но оказалось, что и не оборванная ещё их волнует. Спел песню «Сундук», которую хрен кто оборвёт, для их магнитофона. Очень уж серьёзные и даже фанатичные молодые люди. Они даже пели, обнявшись, возле доски погибших писателей.
Получил письмо от Коли Силиса из Греции. Он пишет так:
«Чтобы сразу покончить с описанием Греции, скажу, чего в ней нет. В Греции нет мух, полицейских и плохой погоды — остальное в неограниченном количестве…»
Далее:
«Ты, наверно, по себе знаешь, что по приезде в капстрану нашего человека прежде всего охватывает покупательный зуд. Мы не стали сопротивляться этому зуду и накупили хрен знает чего. Даже курицу тухлую удосужились отыскать на супер-рынке…»
Вдруг случайно видел по телевизору Владимира Яковлевича Лакшина. Передача о Блоке. Очень хорошо. Владимир Яковлевич — прекрасный актёр, настоящий литератор. Проще всего потерять лицо в телевизоре. Он не потерял ни секунды, даже — обрёл. Я всегда очень нежно относился к В. Лакшину. И вот однажды (март 1978 года) мы вышли с Б. А. из главного корпуса «Переделкино». Вдруг встретился Лакшин.
— Добрый вечер, Владимир Яковлевич, — сказал очень дружелюбно я.
— Здравствуйте, Бэлочка, — ск. Вл. Як.
Б. А. повела плечами:
— Простите, не будучи представлена…
— Да ведь это… — засуетился я, — …
— Не знаю, не знаю… — сказала Б. А.
— Напрасно вы так, — сказал я попозже. — Он — добрый человек.
— Но о нём плохо писал Солженицын, — заметил Андрей Битов, бывший с нами.
— Видимо, это я и имела в виду, — ск. Б. А.
На другой день снова встретил я Лакшина, к которому по-прежнему нежно (и сейчас тоже) относился.
— Что вы, Юрочка, — сказал он. — Она — бабочка, порхает, порхает…
Лемпорт и Силис вернулись из Греции. Я встречал их 3 раза.
Утром сегодня упали первые снежинки. Даже не снежинки, а какие-то полуградинки, то, что называется — крупа. Это был единственный косой какой-то порыв ветра. А потом уж начался откровенный дождь.
С утра писал неплохо вроде бы. Почти написал главку, как дед Аверя понукает свою голову взлетать. Назову её: «Давай, давай, матушка!»
Был вечером у Э. Успенского. Он пригласил меня, оказывается, для того, чтобы предложить услуги своего психиатра.
— Если тебе надо, — сказал он, — я сделаю это для тебя.
Психиатр же Эдиков — Виктор Столбун — мой бывший пионервожатый. До занятий психиатрией он написал песню «Сиреневый туман над нами проплывает…». Эдика он лечит от агрессивности. Он не велит сидеть на стуле нога на ногу — это поза властолюбия. Весь вечер Эдик рассказывал мне с восторгом о Столбуне, и мои намёки на сиреневый туман над нами проплывали.
Этой весной мы с Эдиком вместе выступали дважды. Второе выступление происходило в Доме архитекторов. Выступали вдвоём — он и я. В пригласительном билете дружеские алфавитные правила были нарушены — первым значился Успенский. Это меня несколько рассердило, но не слишком. К началу выступления Эдик опоздал, и мы не договорились о том, что будем делать. Это усилило мою рассерженность, но пока не до конца. Когда же я понял, что Эдуард приехал совершенно осипшим, рассерженность моя, казалось, дошла до предела, но меня ждал дополнительный сюрприз.