— Ты что, с ума сошел! — воскликнул Орлов. — Просто покататься просила. Какое чувство!
Орлов покраснел и насупился. Я же вдруг вспомнил ромбическую коробку, с которой явилась Клара, когда провожала нас. Вспомнил и розу, которой не коснулся. А почему я, собственно, не притронулся к розе? Роза-то, похоже, была для меня. И тут вдруг у меня неожиданно гукнуло сердце. Боже мой! Роза! Неужто для меня была?
— Никакого чувства! — повторил Орлов. — Напросилась покататься!
— Катайтесь в парке культуры, — сказал капитан, — а мы плывем дальше.
И капитан, не прощаясь с Орловым, шагнул к лодке. Опираясь на весло, перекинул он ногу через борт, уселся на свое место. Волей-неволей и я потянулся за ним. Орлов потрясенно молчал.
— Садись, — приказал мне капитан, и я сел в лодку, взял весло.
— Что же это вы делаете? — сказал вслед Орлов. — Зайдите хоть в дом. Там уж все собрались, ждут вас обедать.
— Нечего нам там делать, — сказал капитан. — А Кузьме Макарычу поклон передай.
Решительно взмахнув веслом, капитан двинул «Одуванчик». Мы отошли от берега.
— Неловко как-то, — потихоньку сказал я капитану. — Все-таки ждут нас. Зайдем хоть на полчаса.
— Не тянет, — сказал капитан, — нельзя нам туда заходить. Опасно.
— Да ничего страшного, — сказал я, — подумаешь — Клара. Наплевать. Зайдем. Орлова жалко.
— Это не Орлов, — прошептал капитан. — Это подделка.
— Господь с тобой, что ты говоришь? Опомнись. Какая подделка? Самый натуральный Орлов.
— Не верю, — сказал капитан. — Орлов сюда никак не может добраться. Это все вранье.
— Ладно тебе, успокойся. Надо все-таки вернуться. Хоть на полчаса.
— Ну смотри, — сказал капитан, разворачивая лодку. — Мое дело предупредить. Эй, — крикнул он Орлову, — погоди, мы возвращаемся!
Нос «Одуванчика» снова уткнулся в берег рядом с мостками, мы вылезли и как-то порознь — впереди капитан-фотограф, за ним Орлов, сзади я — пошли через поле к дому шурина Шуры.
Дом этот был стар и кособок. Нижние венцы его прогнили, осели глубоко в землю, крыша от этого задралась острым горбом. Над крыльцом, над окнами дома — повсюду были натянуты какие-то шпагаты и веревочки, на которых сушились белые грибы и черные окуни. Весь дом был завешан сухою рыбой и грибами, а в палисаднике перед домом бушевали свирепые заросли крыжовника и малины.
Шуршащие под ветром сухие чешуистые окуни, шелестящие грибы, скрипящие ступени — весь дом был пронизан тихими шорохами, и названье «шуршурин» очень подходило к нему.
Капитан поднялся на крыльцо и вошел в дом, за ним — Орлов.
Я замешкался на пороге, снимая сапоги. Босиком прошелся я по гусиной травке, короткой и мягкой, которой заросла лужайка у крыльца. В дом идти не хотелось.
Умылся под рукомойником и, выставив к солнцу лицо, решил обсохнуть, как-то не хотелось пока идти в дом.
Сзади послышался шорох.
— Добрый день.
Я оглянулся.
Из палисадничка, из какой-то земляничной калиточки в заборе вышла Клара Курбе.
В сарафане, украшенном голубыми цветочками, босиком, с распущенными до плеч волосами. В руках она держала блюдо, наполненное и смородиной, и малиной, и крыжовником. Удивительно еще, что в блюде не оказалось огурца.
— Привет, — ответил я. — С приездом… только должен сразу сказать, что в лодку мы вас взять никак не можем… места мало. Мы, знаете, дальше поплывем, а уж вы…
Клара поставила тарелку на ступеньку, подошла ко мне поближе и вдруг поцеловала меня в губы.
— О боже! — бормотал я, вырываясь. — С приездом, с приездом…
Глава XXVI
Нога в крапиве
Кумкузя сиял.
Щека его, укушенная, почти вошла в свои берега, и тряпочку розовую кум с головы снял, оставил только шапку-треух. Одно ухо треуха торчало к потолку, другое прикрывало все-таки укушенную щеку.
— Вот и свиделись! — вскрикивал кум, обнимая меня, тиская капитана. — Будто не расставались!
Шурин Шура, человек с виду маленький и невзрачный, с красными слезящимися глазками, сидящий за столом без рубахи и босиком, качал головой, разглядывая нас, и повторял вслед за кумом:
— Вот и свиделись!
Из погреба и из чуланов шурин вымел на стол, очевидно, все огурчики и сметану, выставил квасу жбан, рыбник щучьей длины занимал полстола, а рядом с ним стояла глубокая глиняная миска. Там, в этой миске, в коричневатой утомленной сметане плавали целенькие беленькие грибки.
Поближе к миске пристроились Орлов и Клара, напротив присоседились к рыбнику и мы с капитаном. Сбоку от капитана сидели рядышком кум Кузя и шурин Шура, а справа от меня некоторый человек Леха Хоботов, тот самый, у которого — по рассказам деда Авери — летала рука.