В. Н. говорила:
— Когда я смотрю фильмы, даже очень хорошие, о том времени, о 20-х годах, я всегда вижу ряженых. Люди не те, лица не те, выражение лица не то, даже самые простые жесты — не те, не те… А я? Я — сейчас? Я — вкрапление в ваше время, я — чужеродна…
Вдруг заговорили с В. Н. об акварелях М. Волошина. Я сказал, что мне они очень нравятся. Вера Николаевна обрадовалась, ведь Максимилиан Волошин был другом и учителем её мужа — Леонида Евгеньевича Фейнберга.
— А вы знаете, что Мария Петровых посвятила волошинским акварелям стихи?
— Не знал.
— Так вот это стихотворение. Оно не издано.
Стихи, конечно, замечательные. Мне было приятно и поучительно переписывать их. В этом есть какая-то особая прелесть — переписывать чужие стихи собственной рукой. По-особенному вчитываешься в них, переписывая.
Самая первая строчка:
«О как молодо водам под кистью твоей…» — меня поразила вот ещё почему. У меня в «Одуванчике» есть строчка: «Вода в ней (речке) была синяя и молодая». Я гордился этим образом, этой «молодостью» воды и вот вдруг встретил товарища по ощущению.
Настроиться было крайне нелегко. Зелень слепила через окно. Букеты в комнате, запах душицы, берёзовые веники, какая зима? — лето буйное. Пошёл я тогда в овраг, стал рисовать, отвлекаясь от зелени. Она ещё светила в окна, но уже не касалась стола. Захотелось в осенний лес. Захотелось костра и снежного тумана. Позднюю осень я всегда плохо переносил, а тут вдруг затосковал по ней. Знойное зелёное золотое малеевское лето ушло от меня, я стал человек осенний. И вправду осень скоро настала.
Этот рисунок никуда не попал. Пришлось подыскать ему место в «Монохрониках», жалко всё-таки рисунка. Я вообще-то всегда жалею рисунки, кажется, что у каждого есть маленькие права.
Разбирая свои бумаги, вдруг наткнулся я на несколько рисунков, сделанных не мною, но — для меня.
Поплыла моя голова, вспомнились замечательные дни. Тогда была со мной (а это было в Пицунде) — Зарина Кадырова, Зарина Анатольевна. Это она и нарисовала меня с гитарой.
— Мы живём с тобой в одном ритме, — говорила мне Зарина, — один ритм в движениях и в мысли — вот что меня потрясает.
И меня это потрясло, и Зарина почти вышибла из меня больную и тяжёлую память о Б. А.
Стеклянные какие-то двери распахнулись, и я увидел Ирину Николаевну и бросился к ней, схватил чемодан, сумку. Я считал себя другом покойного Владимира Александровича Лившица, я навещал его в больнице (Боткинской) примерно за неделю до смерти. Он был тогда хорош и шёл на поправку. Я помню, как он, небритый отчего-то, сидел на кровати и жадно ел отварную рыбу с картофельным пюре.
— Вы простодушный, — говорил мне Владимир Александрович. — Вы — человек простодушный, и я вас люблю.
Ирина Николаевна в больнице тогда ярилась. Она почти кричала в палате, что пойдёт и выбьет кирпичом окна главврачу. Мне казалось, что она возбуждала, перевозбуждала В. А., и он ещё торопливей ел свою отварную рыбу, сидя. Сидя — это было важно. После инфаркта он уже — сидел!!! Тогда я дал Вадиму Чернышёву (близкому другу Лившица) телеграмму: «ВЛАДИМИР АЛЕКСАНДРОВИЧ ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС СИДЯ» (или что-то в этом роде). Потом Владимир Александрович вдруг умер. По телефону Ир. Ник. сказала мне:
— Володю убили.
И она чётко и ясно мотивировала это врачебное убийство. Сейчас я не помню, как мотивировала и что, это хорошо знает Вадя Чернышёв. Меня же поражал сам факт смерти Лившица, я хотел поклониться ему, похоронить друга. На похороны меня И. Н. не пустила. Владимир Александрович завещал, чтоб его хоронили только Ирина Николаевна, Вадим и Алёна Чернышёвы и шофёр Витя. Похороны свершились, об этом рассказал мне Вадим. Рассказывая о похоронах, Вадим сожалел, что меня не было, не хватало мужских рук, но и подчёркивал свою особую принадлежность покойному.
Я не претендовал на принадлежность. Я любил его. Я чувствовал себя виноватым — недодал, а мог додать внимания и любви. Я вспомнил, как в марте 1978 года сидел уже почти слепой Владимир Николаевич в кресле на переделкинских ступеньках, а я пробегал мимо, здоровался, а он не видел, кто с ним здоровается, а я говорил:
— Это мы, Юра и Белла, приветствуем вас.
Итак, в марте 1979 года я встретил Ирину Николаевну. Схватил чемодан, сумку, понёс всё это, и она была ужасно рада, что здесь есть я, друг, помощник. Я обещал, что на следующий день пойдём мы вместе гулять. Но на следующий день меня, дурака, что-то отвлекло, куда-то, не помню, я убежал и только к ночи спохватился, что я обещал с ней погулять. На другое утро я побежал в самшитовую рощу, собрал букетик цветов — фиолетовых подснежников — и постучал в номер к Ирине Николаевне. Она приоткрыла дверь — я протянул ей цветы. Она выхватила их из моей руки и кинула их мне в морду.