— Я не принимаю цветов от негодяев!
Ничего подобного до сих пор мне испытывать не приходилось. Ошеломлённый, я принялся извиняться, и извинился, и мы снова стали вроде бы друзьями. Она приходила ко мне, читала отрывки из своих воспоминаний, я читал ей главы из «Одуванчика».
Я бродил меж пицундийских сосен, рисовал загорающих дам из Кузбасса, как вдруг увидел двух мужчин в кожаных чёрных пальто. Один был бальзакоподобен, другой же подобенсальвадорудали.
Бальзакоподобный вдруг кинулся ко мне, и мы расцеловались. Ведь это был Генрих Сапгир.
— Генрих, боже мой, Генрих!
— Юрочка!
Генрих тут же потащил меня к себе, представляя по дороге своего друга — художника Брусиловского. Конечно, я, как знаток московских модернистов 60-х годов, про Брусиловского слышал, конечно, мечтал познакомиться. Короче, мы оказались у Генриха в номере Дома творчества киношников.
— Я теперь водку не пью, — объяснил мне Генрих, — давай коньяку.
И он вытащил из шкафа коньяк «Реми Мартэн». Тут же мы и выпили прекрасный коньяк, смеялись, вспоминали, и Генрих рассказал, что они вместе с Брусиловским делают такие альбомы-книги, и вот новая называется (вроде бы) — «Путы».
— А как вы их издаёте? — наивничал я.
— А во Франции, во Франции! — кричал Генрих.
Как-то удивительно было для меня, что безбедно живёт Генрих в СССР (Кира Сапгир, жена его, давно в Париже), издаёт во Франции книги, и всё — вроде бы — ничего.
В юности я был очень связан с Генрихом. Помню, в мастерской скульпторов (моих учителей) — Лемпорта, Сидура и Силиса, явились они — Игорь Холин и Генрих Сапгир.
Сапгир поначалу отнёсся ко мне тогда по-барски:
— Ну, ты, как там тебя, сбегай за водкой.
Я как-то наивно возражал.
Потом вдруг Холин и Сапгир приютили меня на Абельмановке, мы втроём стали держать мастерскую. Они привлекли меня и к детской литературе. И помогли и помогали.
В тот же вечер, когда рисовал Брусиловский, и Генрих оставил мне свой автограф. А одно стихотворение из двух слов — «Взрыв………………………………………жив!!!» — как следует из надписи, даже мне и посвятил.
Мастерская на Абельмановке началась с Холина и Сапгира. Я к ним добавился. Два поэта и живописец. По средам собирался у нас чуть не весь авангард 60-х годов.
Приходили Оскар Рабин, Миша Гробман, Евгений Кропивницкий, поэты — Женя Рейн, Гена Худяков.
Холин читал:
В те дни, на Абельмановке, затеял я самиздатовский сборник стихов Генриха Сапгира. Гвоздём сборника должны были стать иллюстрации, выполненные на пишущей машинке. Иллюстрации я сделал, а стихи перепечатать духу так и не набрался. Удивительно, что портрет Генриха получился — довольно похож. Веселит меня рисунок к стихотворению «Предпраздничная ночь». Имеются в виду строчки
«Козлы на дорожке» — это уж рисунок к моему собственному стихотворению. Мне надоело иллюстрировать Генриха, и я взялся за собственные стихи:
Этим стихотворением открывался сборник «Наброски и арабески». Вот так!
Стихи из «Набросков и арабесков» сейчас мне смешно ценить. Конечно, их некуда поместить, а «Монохроники» всё стерпят.
Вот ещё одно: