Повеселевший, на обратном пути он рассказал, на что ему ящик водки. Он продаёт водку. На Рузе-реке продаёт он водку замёрзшим рыбакам (подлёдным). Бутылка — 5 рублей. Чистый доход с ящика — 15 рублей.
— А больше ничем не зарабатываешь?
— Не берут меня.
Меня так и подмывало взять с Сухого Лица деньги за проезд, и всё же я его пожалел, не взял денег. Вылезая из машины, Сухое Лицо раскололось:
— Надо мне было раньше сесть. Вышел бы молодым, женился. А теперь?
Я много поездил, пока жил в Малеевке. Был в Боровске, был в Можайске, в Волоколамске, был в Верее. Добрался и до деревни Марс.
Деревня эта стоит на буграх, и не знаю, что в ней особенно марсианского — разве многоплановость пейзажа. Набросок сделал я торопливый, марсианского не нашёл, и это, конечно, моя беда. Можно бы сделать мощно. Но я уже рад, что хоть плохонькой, но есть в моей жизни рисунок — «Деревня Марс».
А больше всего понравилась мне Верея. Здесь бы мне дом.
Одно из любимых моих блюд в Малеевке — блинчатый пирог. Меня поражало это соединенье пирога с блинами, переложенное капустой.
Чабук — так звали в лагере Чабуа Амирэджиби (рассказал Марлен Кораллов). Марлен получил 25 лет за организацию покушения на Сталина.
Чабуа в общей сложности был осуждён на 83 года.
С Марленом Коралловым я познакомился на похоронах Ю. Домбровского. После похорон мы с Андреем Битовым и Юзиком Олешковским поехали в ЦДЛ. Там неожиданно собрались мы за одним столом с Чабуа и Марленом. Поминая Юру, мы все встали. Б. А. сидела в баре и печально глядела на нас. Она была не одна, и подойти к нам не могла. Чабуа поразил меня.
Всё та же оттепель с утра. Вялый туман стелется над землёй, душит.
Очень темно в комнате. С утра сидеть с электричеством тяжело и душно. А на улице влажный озноб. Вернёшься в электрическую комнату, и вроде поуютней.
Любовь к Арсению Александровичу Тарковскому совершенно неистребима во мне.
Шёл из Литфонда и встретил вдруг Арсения Александровича. Он стоял на той стороне в сугробах снега и не решался перейти улицу. Я кинулся к нему, мы обнялись.
— Переведите меня через улицу, — попросил он.
Потом мы долго ловили для него такси, но сволочи-шофёры не останавливались — мрак, снегопад, скользкость. А. А. гнал меня, но, конечно, я не уходил, напомнил ему, что он обещал книжку, и тут же вдруг он вынул её откуда-то и, радостный, отдал её мне. Я не мог просить его надписи под снегопадом. Вдруг остановился какой-то УАЗ. Я помог А. А. взобраться в машину и попросил его поцеловаться на прощанье. А. А. был в поликлинике, он переводил себя из инвалидов 3-й группы во 2-ю. По-моему же, человек без ноги всегда — первой.
«Автопортрет с женой» — первый рисунок, сделанный для меня Арсением Александровичем.
Не помню, с которого числа марта жил в Переделкино. Написал два портрета Арсения Александровича Тарковского. За столом сидели с нами великие острословы и умницы — Леонид Лиходеев, Натан Эйдельман, Юрий Левитанский. Они болтали и шутили непрерывно, но как только А. А. открывал рот, мгновенно замолкали. Разговор за столом зашёл о некотором литераторе по фамилии Косолапов. А. А. высказал неожиданный «кусок прозы»:
— Косолапов споткнулся и ударился мордой об стол…
О русском поэте, который долго живёт за границей (кажется, Геннадий Русаков), А. А. сказал:
— У него есть хорошие стихи. Всегда хорошо то, что естественно. Ностальгия — это естественно.
Арсений Александрович цитирует вдруг неизвестных мне поэтов. Не раз обращался к строкам В. Голованова — любителя из Минска.
В Доме творчества «Переделкино» работает стройная девица. Звать — Марина. Как-то мы с Арсением Александровичем сидели на каменном переделкинском крыльце, разглядывая в бинокль проходящих. Заприметив Марину, я сказал задумчиво:
— Надо её на машине покатать.
Арсений Александрович улыбнулся и немедленно срифмовал:
Когда я учился в институте — сочинял стихи — «Наброски и арабески». Там был такой арабесок:
Арсений Александрович, к моему изумлению, частенько придумывает эту строчку.
— Как ваша рука? — спрашиваю.
— У политрука болит рука…
Руку же его, измученную отложением солей, я массирую. Со стороны никто не понимает, что я делаю.