«Ишак ищет у тещи каши». «Хину ищи у них» — при этом А. А. кивает на Т. А., намекая на дам.
Ещё один палиндром А. А. сам записал мне: «Вот сор дороги — город Ростов».
Портрет Ю. Коваля. Рис. А. А. Тарковского
Я окончательно слёг. Больной совершенно. Мечусь, потею, грею Сашулин борщ. Нашёл лекарство: ремантадин. Оно помогло несколько. Поздним вечером позвонила мне Беате. Я обрадовался её звонку.
Утром я вернулся из Малеевки в Москву. Провожать маму собрались мы: Боря, Сашуля, Валюша и я. Мирно обедали, и после повёз я маму на вокзал. В Москве был ялтинский день. Ялтой, югом, морем светился Курский вокзал. Я почувствовал, что скоро и сам буду в Ялте, скорей бы.
Самое первое, что как-то стронуло глаз, очистило от полумёртвой московской промозглости, — были платаны на набережной. В зелёной их коре сохранялась верность лету. Дремлющая потаённая зелень коры платанов казалась мне живее вечнозелёных кипарисов и веерных пальм. Вечнозеленокорые.
Мы с мамой сидели на лавочке, беседовали, просто так смотрели на море. Некоторый человек сидел неподалёку над морем, прижавшись спиной к какому-то пляжному шесту. В позе его было и безволие, и равнодушие, и глупость пребывания на зимнем курорте. Я стал делать набросок, но тут человек поднялся и вышел из рамок дневника. Мама возмутилась и готова была насильно втащить его в композицию. Но человек, потоптавшись, снова явился в пределы моего листа. Повернувшись к нам спиною, смотрел он на море минуты две и поплёлся далее по пляжам.
Четыре дня провели мы вместе с мамой. Это были лёгкие и светлые дни. Мы и гуляли и болтали, ненавязчиво обсуждая и разрешая волнующие нас вопросы. Мне было очень приятно и хорошо с ней. Вот уже второй раз мы вместе зимой в Крыму.
Мама — молодец. Она окрепла, подтянулась. Значительно легче ходит, поднимается в гору. Она не даёт себе поблажек, тренируется. С людьми она, как всегда, прекрасна, масса друзей, адресов, приглашений.
Равиль призвал автобус из Севастополя. Шофёр Игорь бугаеват, но добродушен. Поехали в Бахчисарай, да на вершине Ай-Петри уселись в снегу самым дурацким образом. Вытащили нас военные, которые приехали на танкетке. Равиль набрал снегу в термос. Снег с Ай-Петри! — угощал он девушек внизу.
На Ай-Петри съели мы банку кальмаров. Энергичный холеричный восторженный Равиль восклицал в дальнейшем:
— Кальмары по-айпетрински!
Мы подружились с ним. Но в противовес его динамизму мне приходилось быть вдумчивым и приторможенным. А до Бахчисарая так и не добрались.
Достаточно унылая вершина. Низкорослые сосенки. Иные с удивительно пышной хвоей. Но вид на море, конечно, удивительно широк.
Остановились у водопада Учан-Су. Водопад не слишком уж потрясающ, и всё же — вода с высоты. Узкая струя, зажатая скалами. Я затеял этюд с водопадом, но вытянуть его не смог. Мучился долго.
Равиль вынул из пруда мёртвого человека. Человек утонул в декоративном бассейне санатория «Россия» ЦК. Потрясённый Равиль опоздал ко мне. Человек же, вынутый им, оказался татарином. Это был первый татарин, встреченный Равилем за 24 дня пребывания в Крыму.
Набережная — крик «Серёжа!» — бассейн — эвкалиптовый веник — баня — набережная — подвал — «Игристое» — восхождение к обеду — на этюды — бегом наверх, чтоб успеть закончить этюд при свете дня — в сумерках к морю — чайки берут хлеб с руки — лысухи не успевают — уточка одинокая — вечером наверх.
Одинокие или полные друзей вечера, мерцающие огни Ялты — сахарно-светящиеся громады пароходов — «Шота Руставели» или «Казахстан». Неожиданно красивые обводы буксира «Гремучий». Долгие ночи, и неожиданное счастье видеть море, и восход из собственного (хоть и временно) окна.
Алупкинский дворец показался мне совершенно картонным. Дикое смешение стилей, которое в целом можно назвать «псевдомавританщиной», не вызвало во мне предполагаемого восторга. Думаю, что это одно из самых пошлых строений XIX века. Вкус Воронцова, как и следовало ожидать, был в зародышевом состоянии, состояние, конечно, не в зародышевом. В нижнем парке наткнулся я на две скифские скульптуры, которые и захотелось на память зарисовать.