В Ялту приехал Георгий Семёнов. Мы обнялись на ступеньках, под колоннами. Георгий сразу сообщил мне, что он получил государственную премию. Я ахал и сердечно радовался.
Гоша придумал себе новое имя — Лаур Госпрем.
Вдруг я заметил, что мне приятны два положенья рук. С удовольствием хожу я, держа руки за спиной, как заключённый, а когда ложусь, охотно скрещиваю их на груди, как покойник.
Дожди, дожди. И вдруг выпал в Ялте снег. Замолкли голуби на кипарисах, на венценосных пальмах наросли временные сугробы. Пальмовый лист под снегом — это слишком изысканно, совсем не похоже на правду.
В день рождения отца с мамой и с Борей мы поехали на кладбище. Постояли у могилы, разгребли снег, положили цветы. На берёзе, что растёт в углу отцовской могилы, я давно заметил естественную нишу. Кора отчего-то здесь раскрылась, вильнула в стороны и снова сошлась. Я подумал, что в эту нишу можно бы врезать изображение отца, а потом решил, что не нужно ничего делать, а просто поставить в неё свечу. Так мы и сделали. Зажгли свечку. Мама опасалась, что берёзе больно, очень жжётся. Мы успокаивали её, и свеча горела, пока мы были на кладбище.
В апреле, не помню, какого числа, мы встретились с Кимом у Володи Лемпорта. Володя добродушно нарисовал всех присутствующих, Юлик написал стихи мне в дневник, пели весь вечер. Впервые за последние 15 лет мы с Кимом снова пели вместе. Диковатым дуэтом вспомнили одну из ранних кимовских песен: «Пусть без обеда оставит нас мама — Пусть на экраны выйдет новое кино — Пускай „Торпедо“ — Пускай „Динамо“ — Какое „Динамо“, нам всё равно…» Ким, как всегда, старался меня переорать, и я не поддавался. Расставаясь, поклялись с Юликом видеться чаще, виделись всё-таки редко, и только печальные события конца года — смерть Валеры Агриколянского и смерть Вали Якир — соединяли нас.
Рис. В. Лемпорта
За неделю примерно до смерти Валерия Сергеевича Юлий Ким позвонил мне.
— Валера в больнице, — сказал он, — очень зовёт тебя. Поезжай. Но так особенно не торопись. Он, в общем, в порядке. Очень ясный, светлый, прежний Валерка.
Целую неделю, разгоняясь по Москве, вдруг с тревогой вспоминал я, что Валерка в больнице. Ну, ладно, завтра обязательно, в субботу, а лучше в воскресенье. В понедельник, на заре, позвонил мне Ким:
— Валерка умер.
Агриколянский всегда мечтал об одном — собрать всех нас у себя дома. Но никогда это не могло получиться. И вот — собрал-таки.
Полузабытые, полустёртые пропавшие лица — по двое, по трое, по десять, по пятнадцать в промозглых сумерках встретились у крематория. Неожиданные объятья у гроба старого товарища. После Кима и Тамары Лазаревны Мотылёвой сказал я, что Валерий всегда мечтал собрать нас.
Николай Силис — один из самых странных и самых гениальных моих друзей. Всю жизнь при Лемпорте на вторых ролях, а когда ещё их было трое — Лемпорт, Сидур и Силис, — на третьих, Сидур тогда был на вторых, а рвался на первые, от этого, в общем-то, и распалась троица, очень популярная среди левой интеллигенции в конце 50-х — начале 60-х гг. Лемпорт, Сидур и Силис — мои сверхучителя.
Рис. В. Лемпорта
В возрасте примерно 44-х лет Коля вдруг бросил застолья и девок. Вечерами уходит домой, не сидит в мастерской, как бывало прежде. Поначалу казалось мне это странным. А сейчас я понимаю его. Он сидит дома и спокойно работает, рисует, пишет. Это ему веселее застолья и девок. А был безумен!
Ослабевший зрением Силис берёт мою книгу, вертит её так и сяк, но не может ничего прочесть.
— Без очков я дурак, — говорит он.
На станции метро «Калининская» с Колькой сделался сердечный приступ. Он упал, лежал на мраморном полу. Вызвали медицину. Лемпорт, который был с ним, помогал, как мог. Колька же, стесняясь припадка и вообще стесняясь своего положения, стеснялся ещё и того, что он небритый.
— Я ведь небритый, — слабым голосом жаловался он.
Лемпорт сказал:
— Потом побреют.
