Я вылез из машины, не понимая, как это на закате мощней, а на восходе — слабей. Тут Алёна подошла от озера, она умывалась.
— Ну как корабли? — спросил я. — Стоят?
— Стоят, — ответила она. — Но как-то плохо выглядят.
Я взбежал на дюну и увидел, что нет кораблей, они ушли в озеро — в Русское море, а вместо них остались на тех же местах лодки.
Примерно через неделю после крушения с обрыва мы ловили на Ильинском озере. Погода была дождлива, неуютна, холодна, хотелось взбодриться, и я решил искупаться. С сиверского берега накатывала невысокая мелкая волна. Раздевшись, я нырнул, вынырнул, вздохнул — и волна сиверская ударила мне в лицо, и, сколько мог, я вдохнул воды. По инерции я проплыл немного вперёд, пытался откашляться и никак не мог. Несколькими быстрыми гребками развернулся я и, не дыша, поплыл к берегу.
Поднявшись на ноги, я всё пытался вздохнуть — и не мог. Только хрип да харканье врывались в мои лёгкие. Ужас охватил меня, так и сяк старался я вздохнуть и не мог. Я понял, что, если воздуху не пробиться, я сейчас умру. Прошли уже минуты. Я засасывал и засасывал воздух, надавливал на грудь руками, и тоненькая наконец пробилась его струя. Дикими усильями расширял я её. Этот второй случай с намёком на смерть подействовал на воображенье. Ждали третьего случая. Но летом его не произошло.
А в деревне Федотове у лесника Миши Хотеева веселились мы, и Миша пел многие частушки, а после спел печальную песню о том, как жена охотника изменила мужу с рыбаком. Я запомнил такие строки:
И все охотники на нашей вечеринке переживали возможную ненадёжность своей судьбы. А я про себя не знал, кто я — рыбак или охотник?
Нет на свете ничего серей и сырей, чем город Кондопога. Уж так тускло, так неуютно здесь осенью, такая слякоть и муть, такие скучные дома на окраинах…
В Кондопоге живёт пёс, которого зовут Шурик. Мы приехали в гости к хозяину Шурика, и, увидевши нас, Шурик разъярился. А с нами был Пыж — самый интеллигентный пёс в мире. Шурик рычал, ревел и всячески накидывался на Пыжа, на что наш старый друг Пыж не обращал буквально никакого внимания. Шурика загнали в конуру. Послушавшись хозяина, он как бы уже не замечал Пыжа, и только глаз его выражал всё, что было у Шурика на душе. Глаз этот не смотрел ни в небо, ни на Пыжа, ни на нас. Он смотрел туда, где соблюдалось его, Шуриково, достоинство.
Прежде Шурика звали Шарик.
Я уж тут думаю, что более красивой церкви, чем церковь в Кондопоге, я и не видал никогда. Кижские — Преображенская и Покрова — всегда мне нравились, но эта — выше их — она проще и гениальней. Но всё это, конечно, — общие слова, и как она стоит над Онегой, и как безмерны серо-зелёные брёвна, составляющие её стены… Невысоким заповедным заборчиком отгорожена церковь в Кондопоге от современного мира.
Зайдёшь за заборчик, и — тишина, неживой покой, и даже звуков не слышно. Огороженный заборчиком мёртвый остров на берегу Онеги. Побродишь по мёртвому острову, вернёшься, просветлённый, через калитку в живой мир: тут магазин, тут бабки купили по 2 десятка яиц, трактор гремит, грязь… и, о Боже, ещё более мёртвый и страшный материк окружает мёртвый остров.
Был розовый серебряный туманный зимний день.
Мы уехали с Кириллом в Ялту, сразу пали на свои купейные полки, и только — «Чай пить, ребятки» — разбудила нас толстющая проводница тётя Люда. Кирилл проснулся, заулыбался, а мама моя, провожая нас, Кириллу улыбаться не велела. Улыбаясь, теряет он мудрость и значительность.
После бани мы пили с дядюшкой Кириллом, пили Красное Игристое. Игривая и беззубая любительница портвейна приняла Кирилла за попа.
— Длинноволос дядюшка и благообразен не в меру.
В Ялте в первый же день мне встретился старый поэт А. Г. Степанов. Длинноногий и подслеповатый, в сильных увеличительных очках, в брюках-сверхдудочках, задранных от краткости их чуть не под колено, он производит комическое и жалкое впечатление. Видно, что он беден, неухожен, стар и никому не нужен.
— Я старый москвич, — сказал он мне. — Но я москвич армянского происхождения… Никто не верит, что армянин может быть настоящим русским поэтом… Боже, как я мучаюсь!
— Я — верю, — с некоторой самонадеянностью попытался я поддержать старика.
— Он верит! — театрально воскликнул поэт, обратясь к небесам. — Ну ещё бы! Меня Пастернак обнимал и целовал!