АУА

Эстонский писатель Юри Туулик — один из самых симпатичных на свете людей.

Он охотно позировал мне и всякий раз, увидев готовый рисунок, с восторгом говорил:

— Юрий Карлыч тут как тут!..

Этими чудесными словами он подтверждал сходство изображения с оригиналом.

Вдруг в ялтинском бане в голом некоем человеке я признал жителя нашего Дома творчества. Это была такая редкость, чтоб писатель любил париться, что я подошёл, поздоровался и познакомился. Голый человек оказался драматургом Мишей Варфоломеевым. Парень чёткий, простой, приветливый и злобноватый. Миша отпарил меня и дядюшку Кирилла. Мои благородно оберегаемые веники он превратил в тряпки.

В нашей жизни и тёмной и странной
Всё ж имеется светлая грань —
Это с веником в день постоянный
Посещенье общественных бань.

Что вода для простого народа?
Это просто простая вода.
Братства банного дух и свобода
Нас всегда привлекали сюда.
В Тетеринские,
Воронцовские,
Донские,
Ямские,
Машковские,
Измайловские,
Селезнёвские,
Центральные
И Сандуны.
А Семёновские ликвидировали,
А Мироновские модернизировали,
Краснопресненские передислоцировали,
Доброслободские закрыли на ремонт.

Было много тяжёлого, было,
Но и было всегда у меня:
Пиво, вобла, мочало и мыло,
Дуб, берёза, массаж, простыня.

Тело — голое! Сердце — открытое!
Грудь — горячая! Хочется жить!
В наших банях Россия немытая
Омовенье спешит совершить!

Они пели и плакали, вспоминая далёкую Россию.

— Мы-то отмылись, — всхлипывали некоторые, — а Россия…

(Из романа Ю. Коваля «Суер-Выер».)

Миша Варфоломеев рассказал про единственную его встречу с К. Симоновым. Он, т. е. Миша, пришёл в театр на репетицию пьесы «Парень из нашего города» (название я мог и перепутать). Был прогон, т. е. давали всю пьесу с некоторыми режиссёрскими остановками. Впереди Миши сидел некоторый человек, которого малотогдаещёопытный Варфоломеев принял за помрежа. Это и был К. Симонов. В каком-то месте или в финале Симонов обернулся и спросил:

— Ну как вам?

— По-моему, говно, — ответил Миша.

К. С. как бы растерялся и пригласил молодого человека сесть рядом.

— А почему вам не нравится?

— Да кто сейчас поверит в эту напыщенную ерунду? Это всё — липа, враньё.

К. С. достал трубку, и тут Миша сообразил, что говорит с автором. Меж тем к автору подошёл режиссёр по фамилии Захаров.

— Ну как? — спросил он.

— По-моему, говно, — ответил автор. — Чего-то не хватает.

— Ага, я понял, — сказал режиссёр. — Нету музыки. Но вот когда будет музыка, все встанут. Зрители.

— А если не встанут? — спросил автор.

— Тогда мы скажем со сцены: «Зрители, встаньте в память погибших», посмотрим тогда, кто не встанет. Встанут, как миленькие.

— Ну, ладно, я пошёл, — сказал Симонов и, оборотясь к Мише, намекнул: — Вы меня проводите?

Миша согласился, и в гардеробе удивился, что у старого опытного и, видимо, богатого литератора К. Симонова скромное серенькое пальто. Он высказал своё удивленье.

— Да, — ответил Симонов. — Все так и думают: «Вот идёт знаменитый Симонов, какое у него скромненькое пальто». Вот ведь дураки. — И тут Мишин собеседник распахнул пальто, и Варфоломеев увидел, что подкладка его (пальто) сплошь составлена из соболей.

Миша и Симонов шли по улице Горького. Симонов спросил:

— А вы кем будете?

Миша (драматург) соврал:

— Я учусь на режиссёра.

— Вот замечательно, — сказал Симонов. — Главное — деньги. Деньги, деньги. Зарабатывайте деньги. Всё, что есть, — враньё, липа. Главное — деньги.

Так шли они по улице Горького, и каждый пятый или десятый прохожий узнавал К. Симонова. Этот узнавающий приостанавливался, и К. Симонов приостанавливался, но не было никаких разговоров, приостанавливающийся спешил вперёд.

— Потом, дома, — говорил Миша, — он будет бить себя по лбу и говорить: «Идиот, почему не познакомился…»

Симонов же, — продолжал Миша, — приостанавливаясь, изучал приостановившегося: в чём он, какое пальто, как одет — и шёл дальше. Между ним (К. Симоновым) и прохожими была прозрачная стена, нарушить которую никто не мог.

Меня, — рассказывал Миша, — он замечал и не замечал. Он только знал, что кто-то идёт рядом.