День за днём — и было 10 дней — работаю, перевожу сказки Иманта. Топлю камин. Путаюсь в 3-х этажах. Для меня это, оказывается, много. На втором этаже, где я работаю, — камин, бар и длинный стол президиума. Я сижу во главе стола, а на каждом стуле — сказка. На одном — «Медвежья», на другом — «Бегучая» и т. д. Так сижу я со сказками, но со мной ещё рядом есть человек, которого не видно и не слышно. Но он есть — вот что важно.
Для меня переводить сказки Зиедониса — наслаждение ума. Сложная шахматная партия на первенство мира — пустяк по сравнению с мыслью Иманта. В каждой строке — новый поворот, мысль и образ пульсируют, душа напряжена. Сказки его сверхсовременны.
В бумагах старых моих и разбросанных попался мне портрет Бориса Викторовича Шергина, сделанный мною в 1966 году, в конце года, скорей всего — в сентябре. Я только что познакомился тогда с ним, это была, пожалуй, наша вторая с ним встреча. Со мной пошла тогда Ия, и Борис Викторович, уже совсем слепой, был галантен с молодой дамой, сыпал прибаутками:
Веселье сердечное
Совсем ещё недавно в Москве на Рождественском бульваре жил Борис Викторович Шергин.
Белобородый, в синем стареньком костюме, сидел он на своей железной кровати, закуривал папироску «Север» и ласково расспрашивал гостя:
— Где вы работаете? Как живёте? В каких краях побывали?
До того хорошо было у Шергина, что мы порой забывали, зачем пришли, а ведь пришли, чтоб послушать самого хозяина. Борис Викторович Шергин был великий певец.
За окном громыхали трамваи и самосвалы, пыль московская оседала на стёклах, и странно было слушать музыку и слова былины, пришедшие из давних времён:
Негромким был его голос. Порою звучал глуховато, порой по-юношески свежо.
На стене, над головой певца, висел корабль, вернее, модель корабля. Её построил отец Бориса Викторовича — архангельский помор, корабел, певец, художник. И сам Борис Викторович был помор архангельский, корабел, певец и художник, и только одним отличался он от отца: Борис Викторович Шергин был русский писатель необыкновенной северной красоты, поморской силы. Истории, которые рассказывает он в книгах, весёлые и грустные, случались во времена давние и совсем близкие, и на всех лежит печать какого-то величественного спокойствия, вообще свойственного северным сказаниям.
Поздней осенью 1969 года я вернулся из путешествия по северным рекам, сёстрам Белого озера, — Ковже и Шоле.
В Москве было выпал снег, да тут же потаял. Не осенняя, не весенняя, пасмурная и жалкая показалась из-под него земля. День за днём был тёмен и тускл.
Вдруг ударил мороз, начался гололёд.
На Садовом кольце я видел, как перевернулся на всём ходу пикап, вышедший из Орликова переулка. Он опрокинулся на спину, обнажив грязное жёлтое брюхо, перевалился на бок. Колесо отделилось от него, пересекло улицу и, ударившись о бордюрный камень, подпрыгнуло, улеглось у моих ног.
Каким-то образом из машины вылетела серая кроличья шапка. Ветер подхватил её, и, размахивая ушами, покатился кролик по скользкому асфальту.
Выбрался из кабинки шофёр, побежал по улице за шапкой. Я поймал её, отдал бедолаге. Задыхающийся и полумёртвый, он долго стоял рядом, смотрел издали на перевёрнутую машину.
— Тоска-то какая, — сказал он. — Тоска… беспокойство.
Мороз держался несколько дней. Он разогнал пасмурность, но тоска и беспокойство никак не проходили. Никакие дела у меня не ладились.
В эти дни разыскивал я Бориса Викторовича Шергина, которого не видел с весны, да не мог разыскать. Звонил к нему на квартиру, на Рождественский, — Б-1–36–39. Соседи по коммунальной квартире ничего толкового сказать не могли.
— Где Борис Викторович — не знаем, а Миша в больнице.
Наконец из больницы позвонил мне Михаил Андреевич Барыкин, племянник и самый близкий в те годы друг Бориса Викторовича.
— А дядя Боря в Хотькове с лета остался, — сказал он. — Захотел жить там дальше. Одному ему плохо, а я-то ведь в больнице. Живёт у моей матери Анны Харитоновны. Дом голубой под шиферной крышей.
20 декабря, в субботу, я приехал в Хотьково.
Погода сделалась прекрасной. Морозное мандариновое небо, а снегу-то почти не было — иней да ледок на пожухлых травах. Встретились школьники, которые тащили домой ёлки. На них было приятно смотреть — новогодние ласточки.