…слышал ночью, как бьют по заборам и крышам домов гроздья рябин и падают на землю одиночные ягоды.
Мы решили провести денёк в Плуткове. С утра отправились в Сущёвский лес. Чистое солнечное утро. Мох, мох. Ёлки и мох. Мы двигались вдоль опушки, чуть перекликаясь, чуть пересвистываясь. Вадим свистел ястребом, научил меня крику гончатников. Договорились, что будем так перекликаться в лесу. Новое знание я немедленно применил на деле, получилось как-то дико. Это протяжный клич, который быстро переходит с человеческих рельсов на металлические, а кончается — ууу-оп! Грибов немного, но все нашли по белому, а я, грешник, два.
…видели журавлей. Они, перекликаясь, тянули над деревней, зашли против солнца, вдруг встали на месте. Курлыкали, курлыкали, разглядывая, видно, сверху поля осенние и речку Нерль. Хотели сесть, но, видно, им что-то не понравилось — полетели дальше.
Целый день Лёва ковырялся с машиной, неторопливо готовили Вадим и Витя грибной обед, а я рисовал, пользуясь спокойствием и миром в доме и природе. На редкость ясный сегодня и тихий день — бабье лето.
Сидели с Вадимом под стогом. Далеко за полем видна была церковь деревни Капшино.
И здесь, в Плуткове, всюду — рябины. Иные утеряли отчего-то все листья, и лишь гроздья тяжёлые болтаются над заборами.
Плутковские архитекторы строили дома свои, оглядываясь на соседа. Дома схожи между собой. Для рисунка я выбрал очень типичный дом. В нём есть признаки Севера, он крыт щепой, и всё-таки под Вологдой я таких не видал.
«Старушкой в платочке» назвал нарисованный мною дом Лёва. Его же дом почти такая же старушка, только платочек попроще и лик моложавей, но на наш век хватит и молодости его, и простоты убранства.
Вечером пролетела над домом цапля, крикнула.
Ир — так называется ручей, впадающий в Нерль. Ир и Нерль. Ир зимою не замерзает. Говорят, рыбен ручей Ир. Мы кидали удочки, да поймали только двух окуньков. В деревне Спасское, что видна в лугах за Иром — ручьём, церковь действующая. По субботам приезжает сюда священник и служит, московский священник отец Леонид. Старостиха церкви Татьяна Фёдоровна дала нам творогу и молока.
Ир — слово ещё более странное, чем Нерль.
Калязинская колокольня, залитая водой бог весть сколько лет назад, — всё так же стоит средь волжских вод.
— Это живой укор тем, кто… — начал было Вадим и замолчал, не зная, как обозначить укоряемых.
Печально ожидали друзья, пока я делал набросок.
Я вспоминал церковь в деревне Крохино, которую видел посреди Белого озера. Как и калязинская колокольня, стоит она в воде, никак не потонет, не разрушится и долго ещё простоит не слишком-то живым, но и не совсем ещё мёртвым укором тем, кто.
Приостановились на миг в деревне Андрияново. У автобусной остановки мялись два мужичка. Один подошёл к нам и шепнул:
— Картошку не берите — отбирают.
Довольный тем, что предупредил добрых людей, отошёл от нас. Неподалёку от деревни видали мы на дороге вагончик, из которого выглядывал милиционер. Он-то, как видно, и отбирал картошку. Итак, мы не могли купить картошки и везти её обратно в Москву, а мужичонка маялся у остановки, имея, очевидно, отбираемое. Каким-то внутренним чутьём угадал он в нас желание иметь картошку. Мы вошли в магазин, потоптались там и только вышли на улицу, как опять подскочил к нам картофельный мужичонка.
— Возьмите у меня мешок, — сказал он. — За десятку отдам.
Великий оказался продавец: вначале предупредил об опасности, а после и предложил товар.
В деревне Суховерхово Лёву остановил человек, жезлом указавший — к обочине! Лёва остановился. Человек достал из кармана рыболовную катушку, поднёс её к уху: «Да! Да! Кириллов! Я слушаю!» Потом ко рту: «Кириллов! Здесь нарушают! Да! Обгон запрещён! Превышение!» К Лёве: «Ваши права и документы!» Лёва стал извиняться. Человек с катушкой обошёл вокруг машины, постукал сапогом баллоны и в катушку: «Кириллов! Вы слушаете? Нарушают». К Лёве: «Придётся сделать дырку», — и достал из кармана кривой гвоздь. Потом-то Лёва с ним разговорился:
— Ну что, Лёха, на свадьбу-то пойдёшь?
— Ой, пойду, пойду.
— А винцо-то любишь?
— Ой, люблю.
— А девок?
— Ой, девок-то люблю!
— А что ты с ними будешь делать?
— Ой, не знаю!