— Что ж, неужто есть ещё в Хотькове колдуны?
— Да уж этого-то добра хватает… А туда вы, за забор, не ходите, там всё изменилось, только вот окошечко Бориса Викторовича, посмотрю и поплачу…
За забор в бывший дом Анны Харитоновны я не пошёл. Нельзя мне туда.
Посмотрел на окошечко, пошёл обратно.
Главное — «не сронить бы, не потерять веселья сердечного».
Да разве потеряешь?
Эти вполне сомнамбулические вирши написал я как-то ночью, поднявшись, чтоб попить молока. Наутро содрогнулся, изумлённый таким поэтическим бредом. Особенно поразила строчка про Луну: «А у неё внутри скрипело…»
С Лёвой Лебедевым давно мечтали мы поехать в Заволжье, в места, воспетые Мельниковым-Печерским. Кое-как починивши ЛУАЗ, выбрались из Москвы. С нами Виктор Усков — неизменный спутник, матёрый любитель покинуть дом родной. В машине какой-то завал мешков, штативов, палаток, котелков, канистр и спиннингов. В первый день решили добраться до Киржача.
Только выехали из Москвы, только вздохнули — внезапный и жирный ливень. На стекле масляно разбрызгивались толстые капли. В придорожных канавах — голубая герань, полевая герань. Сбоку где-то мелькнула деревня с названьем: «Псарьки». Вспомнились отчего-то «Селишки-Окороково».
Неведомо отчего я из Москвы всегда выезжаю в полуобморочном состоянии. Я так бываю замотан, так измучен, и всё кажется — никогда не уехать, что-то задержит, что-то сорвётся. И верно — срывается, задерживает, тормозит.
Буквально за волосья выдираю я себя из города в состоянии близком к инфаркту, помешательству, убийству и самоубийству. Так выдрались мы и на этот раз. Лев Лебедев — мокрый за рулём, глаза безумные, пот градом. Виктор Усков — от усталости полусонный, мутноглазый. Уже отъехали от Москвы и всё боимся — вдруг что-нибудь сорвётся, сломается и собьёмся с пути. Но вроде ничего пока не ломается.
Первую ночёвку устроили на Киржаче. Небольшая речка перегорожена здесь дамбой, отчего и образовалось под городом Киржачём зарисованное мною озеро. Мы встали на сосновом высоком берегу. От нашего костра видна была бескрестная и бескупольная колокольня, песчаный полуостров, на котором дотемна смеялись и играли дети-киржачане.
С нами была моя дочь Юля. К ней и заехали мы повидаться, поглядеть, где она работает. Здесь, в Киржаче, Юлька проходит медицинскую практику. Две недели акушерства, две недели хирургии, мы застали её на подходе к терапевству. Я давно не видел Юлю, и славно было сидеть с нею у костра. Я всегда мечтал об этом — поехать с нею куда-то на речку, на озеро, пожить у костра, но никогда этого не получалось. Надеюсь, конечно, что не в последний раз сидели мы с ней у костра.
Поздней ночью пошёл я проводить Юльку. По песчаной, изрезанной лужами дороге вдоль берега озера, потом по ночной дамбе, кривым, косым и колдобистым улицам Киржача до больницы. Юля рассказала, что есть у них студент, который яростно ругает строй, требует разделить его взгляды. Тот же, кто не подхватывает его идей так же активно, выглядит идиотом и рутинёром. Мы беседовали долго и сошлись на том, что главное — благородная цель жизни человека и верность себе. Я радуюсь, что у Юли есть и то и другое. Люблю её и полагаюсь на неё. Дай ей Бог!
Монастырь в Киржаче разрушен, конечно, но не до основания. По остаткам видно, что был он красив, значителен. Сколько я видел разрушенных церквей и монастырей, устал их рисовать.