Здесь говорят не «стáрица», а «старица», под «стáрицей» разумея, очевидно, старую женщину. Так вот на старице, в 4-х километрах от Лебяжьей прорвы ловили мы щук. В первый день мне повезло — сразу 3-х щук вытащил я.
Поначалу казалось — тащишь пук мокрой и тяжёлой травы, и вдруг плеск у самого берега, жёлто-зелёный выворачивается пятнистый щучий бок; слегка подобная змее, выползает на берег щука.
Меж тем в Лебяжьей прорве стояла уже чужая палатка. Мы были вторыми. И чудесный оказался, и добрый сосед — Вадим Бондаренко. Принял нас радушно, вырыл для нас из песка красных помидоров, подарил мне особой ковки ветлужский крючок и отвёл на щучью старицу. Вадя — технарь, он работает в Горьком.
Вечерами сидим у костра, и над нами тучей — комары. Отмахиваемся от них кто веткой, кто кепкой. Вдруг где-то у самого уха слышится хрустальное шуршанье — стрекоза крутится меж наших трёх голов — комара ловит, ловко хватает на лету. Коричневая прозрачная стрекоза.
Вслед за стрекозой вылетает вечерами гулять над Ветлугою козодой. Нет никаких изобразительных сил и средств, чтоб описать или нарисовать полёт козодоя. Каждую секунду я вижу его, и чётко понимаю силуэт, и восхищаюсь его красотой, но тут же — движенье — и меняется его силуэт, а вроде остаётся тем же. Как он летит? Каким способом? Он же не машет крыльями. Многих птиц видывал и любил я, в полёте и в пенье, но козодой — моя последняя любовь.
Как только появились мы в Лебяжьей прорве — к палатке явился пастух Володя.
— А дядя Митя с вами? — спросил он. — А Никандрыч? А Петька? Ах, жалко, никого нету. Ладно, вы уж живите, а я коров тут гонять не буду.
Мне стало ясно, что Володя намекает на рюмку водки. Не знаю уж отчего, но я решил водки ему не давать. Вадя Бондаренко — наш сосед — рассказал, как в первый же день Володя явился к нему и попросил 50 грамм. Вадя дал. Володя выпил водку и тут же упал, потерял сознанье. Очнувшись через час, он опять умолял дать 50 грамм. Вадя не выдержал, дал. Володя выпил и сразу упал. Он лежал у палатки, настала ночь. Вадя заполз в мешок, закрылся, скоро разбудил его несчастный пастух. Он просил пустить его в палатку или дать 50 грамм. Вадя дал — пастух упал, потом снова очнулся, попросил 50 грамм… и т. д.
Пастух с подбитым глазом, навеки подбитым и косым, Володя и жена его Галя каждый день с утра являются на песчаной отмели у Лебяжьей прорвы. Обычно они садятся на корточки поодаль от костра, и молчат. Изредка Володя вставляет какие-то замечания в течение жизни, Галя же — сухонькая, щупленькая, беззубая и синеглазая — всегда молчит.
Пастух и жена его, являющиеся ежедневно к нашему костру, раздражают ребят.
— Приходят и глядят, как мы едим.
— Прямо в рот смотрят. Противно. Следят за каждым куском.
Действительно, странно: мы обедаем у костра, а эти сидят на корточках поодаль и глядят на нас. Молчат.
— Идите, ребята, — не выдержал наконец я. — Идите к нам, садитесь обедать. Вот — уха, вот — колбаса.
Пастух и жена его смутились, заулыбались и отошли от костра, дескать, спасибо, мы сыты. Они глядели на нас и на нашу жизнь, как на некое представление, а участвовать в ней не собирались.
Я жаждал бани. Никто не мог мне в этом помочь. И вот как-то явились к палатке пастух Володя и жена его Галя. Я говорю:
— Галка, мне надо в бане попариться. Вот 5 рублей, устрой.
Галка, к удивлению, 5 рублей не взяла, а сказала:
— Когда устрою — возьму.
Назначили срок. Пришёл день срока. Мы пошли в деревню — Томилиху, и встретила нас голубоглазобеззубая Галка, и напарились мы и намылись. Я отдал ей пятёрку, и тут начали друзья мои рассуждать, что сделает она с пятёркой.
— Немедленно купит бутылку водки и выпьет её вместе с супругом.
После бани отправились мы с Лёвой в магазин, а там уж стояла в очереди Галка. Она пропустила нас, и мы взяли свою бутылку, а к ней вина. Галка купила скумбрию в томате и две буханки хлеба.
Неожиданно проводили мы с Лёвушкой Витю Ускова, и потускнела наша жизнь. Всё привыкли жить втроём, а оказались вдвоём. Два или три дня прожили мы без Вити и как-то не могли встать на ноги — всё дождь, всё серость, всё — Витя уехал.
— Давай-ка, брат, и мы собираться, — сказал я. — Беспокойно стало мне. Поедем дальше, доберёмся хоть до Святого озера, до Светлояра.
Покинули Ветлугу в дождь, а здесь — закат, солнце.
По праздникам слышат верующие колокольный звон. Раздаётся он из бугров с высокого берега. Мы с Лёвой и разбили палатку на самом высоком бугре, под соснами у старого кострища. Это оказалось место молений, и кострище и дрова оставили молящиеся. Спали мы, прижавшись к земле, звона колоколов не слышали. Мне приснилась мать, и я почувствовал смутное беспокойство. Разбудили утром иволги да желна.