В воде этого чудесного озера много содержится серебра. Раньше брали эту воду для производства зеркал, сейчас заливают в аккумуляторы шофёры.
Святую воду богомольцы набирают в бутылки, и мы с Лёвой повезём канистру. А на дне озера — 40 метров глубины — дуб морёный, тысяча лет дубам.
В источниках же, которыми питается озеро Светлояр, нет серебра. Всё это потихоньку, но очень грамотно и ясно рассказал Снетков Аркадий Фёдорович, старый лесник. Он подошёл к нашему костру, сказал, что нельзя здесь костров жечь и палатки ставить. Разговорились мы, и лесник разрешил нам ночевать и костёр жечь. Принёс нам чаги с бёрез светлоярских, набрал баночку черники. А мы угощали его чаем с карамелью.
Раньше на озере не велели купаться. А если кто придёт гулять с гармошкой, так мужики отлупят, сломают гармошку, а то возьмут гармошку для общества.
Вотчина была генерала Собакина. Помер генерал, а генеральша-то Собакина продала землю князю Сибирскому. Стал князь строить своё имение на берегах Светлояра, да тут пришла революция, мужики-то владимирские фундаменты и разобрали.
Заболело озеро. Раки пропали. Раньше в каждую корягу сунь руку — рак. И лопухи теперь растут.
На берегах озера вековые сосны да старые, изъеденные чагой берёзы. Ни одного дуба, а на дне-то — дуб.
Есть неподалёку от Светлояра деревня Шалдéж, а южнее — Елдéж. Между ними, говорят, и был Китéж. И была тут Батыева дорога.
Вокруг озера проложена тропа, по которой движутся богомольцы, иные пешком идут вокруг, другие ползут на коленях по нескольку кругов. По тропе богомольцев и я прошёл один раз.
Странное это названье — Линда. А в неё ещё впадает — Синда, а в Ветлугу впадает Люнда. Может, где-нибудь есть и Сюнда. Я уж жалею, что проехали Люнду, не глянули на неё как следует, Сюнду не поискали. Но до Линды добрались, на пологом песчаном берегу спали под ветром, под дождём, под грозой.
Вдвоём с Николкой поехали мы. Выехали рано, как ни странно. Самая блестящая золотая осень по сторонам дороги. Остановились на минутку, и тут же в ёлках нашёл я два крепких подосиновика. Вдвоём с Николкой едем мы впервые.
Потом был блестящий и утомительный, наполненный солнцем день. Инспектор Хрупов отвёз нас поближе к костромским разливам, и под солнцем, тёплым, неназойливым, по-сентябрьски жидким, бродил я с ружьём по заливным берегам. Где-то неподалёку, всегда неподалёку от меня то лежало в травах, то лениво двигалось стадо. Случайно на две минуты столкнулся я с пастухом, поболтал о чём-то с ним — о рыбе, об осени — и потом только, вечером, спохватился, вспомнил, что у пастуха необычная, выразительная голова, и нарисовал его по памяти.
Мóдлона — медленная величественная река. Спокойна она, понимает, как она значительна. А Елóма — глуше, еловей. Так же медленна, только поменьше, поеловей, поеломей. Я ловил на Еломе крупных чёрных глазастых и рогатых окуней.
Катастрофически мелеет Бородаевское озеро. Открыли шлюз. Шекснинская система, Волго-Балт, требует воды, и дико смотрится обнажающееся дно, всё дальше, дальше от берега уходит вода.
На щуку гигантскую, которую вдруг изловил я (пять с половиной килограмм), прибыл художник Андронов. Он живёт в деревне Узково, охотится этой осенью в окрестных лесах. Масса народу прибыло на щуку — хлебали уху, ели жарёху. Коля Андронов подвыпил, запел матерные частушки. Когда я спел по просьбе дам Есенина, обрушился Коля на великого поэта, укоряя его Блоком. Коля уверял, что Есенин не стоит вот этой частушки:
К старой гусарской песне «Пускай погибну безвозвратно» Николай Андронов добавил вдруг две строфы, которые мне понравились, вот они:
Меж этих строк пел Коля ещё одну, я её не записал, она мне не понравилась, а про самоубийцу понравилась, я сказал об этом Николаю, и он тут же грянул про самоубийцу, я подхватил. Спели раз, захотелось повторить, опять запели. Так мы спели про самоубийцу раз десять. Под конец Николай обнял меня и сказал тихо на ухо: