— Про самоубийцу, признаюсь тебе, это я написал.
На много вёрст кругом Цыпиной Горы — леса. Ели и сосны, берёзы, осины, ольха. А на Цыпиной Горе растёт дуб. Единственный дуб на много вёрст кругом. Красив был этой осенью горский дуб, долго мусолил я акварель, глядя на него, мусолил, мусолил, так и сяк врезал цыпинский дуб в свою память.
«Из деревни Барбушино шла через Гору тропа. По ней ходили дети в школу. На Горе заходили они погреться к деду Кирсану. Кирсан давал им денег на вермут и конфеты. На обратном пути дети приносили ему вермут. Прошли годы. Умер дед Кирсан, дети выросли и стали хулиганами, вермут подорожал, а тропа заросла». Примерно такой рассказ под названьем «Народная тропа» сочинили мы с Беловым для Николки, который заблудился, сбился с барбушинской, давно не топтанной тропы.
Рассказ наш полностью правдив. В доме, купленном нами у Кирсана, весь двор был забит пустыми бутылками из-под вермута. Кстати, слово «вермут» по-вологодски звучит — «вермýт».
Как-то с Беловым разговорились мы о странности его положения: художник-ювелир и вдруг — бедный, никогда не имеет денег. Сам собой сочинился у нас рассказ:
«Жили два бедных друга — бедный художник-ювелир и бедный врач-стоматолог. Сам понимаешь, дорогой читатель, что оба они были дураки».
Витя Белов просил меня написать небольшое стихотворение про русскую печь. Написал:
Наконец собрались мы перекрыть двор. Давно уж снег, дождь, ветер, осы, птицы и звери привыкли к этим дырам в крыше, да и мы привыкли и так бы, наверно, никогда не перекрыли, если б не собрались втроём на Горе — Белов, Николка и я. Два дня перекрывали, и темно стало на дворе, неуютно. Нету дыр в крыше. Скоро уедем мы, осиротеет дом, будут ходить вокруг — снег, дождь, ветер, птицы и звери. А осы уж спят.
На Еломе да на Модлоне видали мы множество диких уток. Но стрелять нам было нельзя — заповедные места. Говорят, что когда-то приехали сюда три москвича и за три дня перекрошили бездну уток, били и били одну за другой. С тех пор стал тут заповедник, прошло время, а москвичей всё так же ненавидят. Я хоть и сам москвич, а москвичей порой ненавижу, не тех, с которыми живу в Москве, а тех, приезжающих на Елому.
По берегам Волго-Балта затопленный и гнилой лес. По берегам да по заливам, по заводям затопленный и гнилой, но на редкость остро и крепко стоящий ещё в воде, опасно подстерегающий лодочников переломанный и перепутанный лес. То дерево давно затонуло и только острые и сухомокрочёрные кажет из воды, как гребни, ветки, то переломилось пополам, потеряло вершину, сучки и ветки, стоит среди вод кривым столбом, то отломилось до пня, отплыло в сторону и засосалось в трясину. Уныло быть и плыть даже на быстроходной лодке среди пней да коряг, мёртвых берёз.
На барсучьих правах
С Иваном Сергеевичем Соколовым-Микитовым познакомиться я никогда в жизни и не мечтал. Для меня это был писатель из давних времен, вроде Мамина-Сибиряка. С детских лет я знал и любил его книги, но все-таки даже фамилию произносил неверно: Микитов вместо Микитóв.
Но вот случилось так, что я лишился постоянной работы в штате одного из полутолстых журналов, сделался, как тогда говорили, «вольным стрелком» и искал любых литературных заработков. В журнале «Вопросы литературы» мне предложили делать интервью с мастерами слова. Я обрадовался и как-то быстро и весело приготовил интервью с Павлом Григорьевичем Антокольским. Работать с ним было чудесно. Павел Григорьевич бурлил. Он вдохновенно сам себе задавал вопросы и не ленился на них отвечать. Интервью наше напечатали, приметили, где-то перепечатали, на какой-то язык перевели — вполне успешное начало. Но после этого дело застопорилось. Никак не мог я договориться с журналом, с кем из писателей готовить следующий материал. Мне вяло предлагали что-то, я вяло отказывался. Но вот наконец раздался звонок, из-за которого сейчас, через двенадцать лет, взялся я выступить в роли мемуариста:
— Любишь ли ты Соколова-Микитова?
Нет, один-одинешенек, сам по себе я к Соколову-Микитову не поехал. Я пригласил с собой Лидию Васильевну Прозорову. С нею мне было поспокойнее. Человек добрый, простой, уравновешенный, Лидия Васильевна была к тому же величайшим мастером стенограммы. Вместе с нею мы уже бывали у Антокольского и вполне спелись, несмотря на то, что разница в возрасте составляла примерно тридцать лет. Лидия Васильевна в угловатом длинном пальто и вязаном берете и я в обязательной тельняшке — это был приятный глазу дуэт.