Моя резная доска «Птичий рынок» уехала в Германию. Сейчас она находится во Франкфурте-на-Майне. Я подарил её Беате Беккер, доску оценили на таможне, кажется, в 8 рублей.
Вновь я посетил Татьяну Алексеевну Маврину, мы стали работать над четвёртой нашей общей книжкой под названьем «Снег». Часа три подряд работали мы с Татьяной Алексеевной, разговор у нас был примерно такой:
— Этот рисунок очень форзацный. Возьмём его.
— А может, этот?
— Нет, тот пофорзацней, а этот как резать? У меня много форзацных, а резать будем по кусту. А что делать с воронами — возьмём их или нет? Сороки у нас были, а ворон не было. А грачей в конец. Так-так, лося взяли — нужен иней.
— Татьяна Алексеевна, хочу солнце.
— У меня много зимних солнц. Вот зелёное, вот жёлтое.
— Нет, я хочу то.
— Давайте собак. Вот собаки. Одну в профиль, другую — фас.
— Фас — это науськивание.
— Чёрт с ним, возьмём двух собак.
— У нас два деда, две бабки, и ещё будут две собаки?
— Собака одна и та же, только с двух ракурсов. Хотите козу?
— Коза была в «Журавлях». Возьмём вот эти звёзды. Это — Орион?
— Орион-то Орион. Но Орион у нас был в «Заячьих тропах», и тут церковь, а церковь нам не разрешат.
— Наплевать, мы сделаем вид, что это сказочный город, а надпись «Суздаль» заклеим.
— Берём. Сделаем центральный разворот. Теперь вот ещё бабка.
— Хватит бабок, две уже есть. Надо бы толстую молодку.
— Молодок сколько угодно, но они так все противно одеваются. Вот, например.
— Нет, нет, здесь красные сапоги резиновые, не надо.
— У меня все молодки в красных сапогах. А вот — кабан. Хотите кабана?
— Он — невнятный.
— Так он пробежал очень быстро, я еле успела нарисовать. А вот снова лось. Давайте назовём рассказ «Лось, уйди» и этих охотников возьмём к нему…
Так разговаривали-работали, разбирали-собирали мы книгу, но не смогли вместить все наши желания в 56 полос. Пошли в коридор звонить нашему редактору Леокадии Яковлевне Либет — тут-то и объявился Николай Васильевич.
Не шаркая ногами по полу, но двигаясь потихоньку, подошёл он ко мне, поздоровались. Я стал поздравлять его с книгой «Давно и недавно», недавно которую он мне и подарил. Николай же Васильевич слушал меня как-то невнимательно и смотрел на меня странно. Подойдя ко мне очень близко, он смотрел на мою щёку и даже под щёку, куда-то в шею. Поднявши руку, он вдруг провёл ладонью мне по щеке и сказал:
— Гладкая.
Я смутился и сказал:
— Вы уж меня, Николай Васильевич, извините. На литературных хлебах ряху отрастил.
— Да нет, — сказал Кузьмин. — Лицо нормальное, а кожа-то гладкая. Вы какой бритвой бреетесь?
— Электрической.
— А мне тут подарили бритву, да что-то я не знаю, как с ней быть.
— Да ты принеси бритву, Юра покажет.
Николай Васильевич развернулся медленно и поплыл за бритвой. Принёс он бритву «Агидель», Татьяна Алексеевна усадила его в кресло, сказала мне:
— Побрейте-ка вы его.
Н. В. слабо сопротивлялся, но, видно, побриться ему хотелось. Делать нечего — включил я бритву, стал брить старика. Всем нам было смешно.
— Не беспокоит-с? — спрашивал я.
Н. В. смешливо хихикал.
— Даже приятно, — говорил он.
— Накиньте целковый, барин.
Так и побрил я Кузьмина. Сейчас ему 91 год.
С Татьяной Алексеевной Мавриной работаем мы давно, я привык к ней, и всё порой она меня удивляет. Звонит:
— Юра, надо убрать из рассказа «аньдел мой».
— Помилуйте, Татьяна Алексеевна, зачем?
— А вдруг какой-нибудь читатель напишет письмо, что мы с вами ангелов пропагандируем. Вот и зарубят нашу книжку.
— Не знаю, Татьяна Алексеевна, пускай пишут, что угодно, а я не уберу.
— Так ведь надо убрать.
— Ни за что. «Аньдел мой» создаёт особое качество, окрашивает речь.
— Ничего не окрашивает, а надо убрать.
Спорили мы, спорили, ни до чего не доспорили. В конце концов кое-где убрали, а кое-где оставили.