Не решились ехать через «дыру». Возвращаемся в Рыбинск и через Ярославль на Вологду.
Всю жизнь, с самых детских лет люблю я каланчи пожарные. В них имеется много смысла и красоты. Случайно нарисовавши каланчу угличскую и в Рыбинске, я решил развить огненную тему.
Рыбинская каланча показалась даже изящней угличской. Впрочем, всякая каланча всегда хороша. Всегда я ненавидел идиотов, которые снесли каланчу возле Ново-Спасского монастыря в Москве. В Ростове, сколько помню, каланча идиотская. Она устроена на месте купола колокольни. На свете, кажется, не было художника, который бы рисовал пожарные каланчи. Не могу вспомнить ни одной картины. Сам пробовал писать Сокольническую, да не сумел.
Ярославль прошли мы краем. И я, мечтавший о сверхархитектурных рисунках, огорчился. Внезапно, проезжая по мосту через Волгу, увидел каланчу на том берегу. Умоляя Лёву ехать помедленней, кой-как сделал набросок. Удивительной красоты город оставил в моём журнале ничтожный след. Прошу прощенья у Ярославля.
Между тем в центре Ярославля имеется каланча куда более совершенных форм.
Более унылого города, чем Грязовец, на свете, по-моему, нет. Лёва предлагает вывести отсюда всех жителей, а город сжечь. Название его, которое дала Екатерина II, в точности отвечает впечатлению.
НАЧАЛО РАССКАЗА:
«Если бы не малосольные огурцы, я бы, наверно, прямо с ума бы сошёл».
В Данилове зашли мы на рынок. Торговля уже кончалась. Дождь и невиданная грязь, водки не продают, тускло на рынке. Я вернулся в машину, поставленную у колодца.
Через Данилов проезжал я и прежде не раз и как-то не замечал, что на окнах здесь удивительные наличники. На одном доме такие наличники, что не поймёшь — то ли это сталактиты, то ли намёк на оргáн (муз. инстр.), то ли какие-то резные сосульки. На другом же доме обнаружились наличники с двуглавым орлом. Слава богу, при подробном осмотре смекнули мы, что это две лебёдушки.
Толя Гелескул рассказал, что Вологда во времена Иоанна Грозного называлась — НЕРОН. Прикинули, обнаружили общий корень — озеро НЕРО, река НЕРЛЬ.
Самое мутное, самое безотрадное впечатление произвела на нас вологодская барахолка. Вынесенная почти за город, она огорожена противным дощатым забором. На самом месте торга сколочены четыре длинных, даже длиннющих стола, за столами стоят продавцы скучного, вроде старых кирзовых сапог, пепельного и пыльного товару. Меж столами грязь, которую бесцельно месят одиночные покупатели. Стиснув зубы, мы с Лёвой обошли всю барахолку. Я купил на рубль пять гранёных стопочек, а он на другой — молочник.
Мы в Москву ездим за вологодским маслом. Там есть магазин на Преображенке. Я пачку масла ем два месяца. А Троцкого убили кирпичом.
Глядя на собор св. Софии, Вадим сказал:
— Послушать бы звон.
— И узнать бы, где он, — добавил я.
— В ушах у меня, — сказал Лёва.
По местам этим гулял Батюшков.
— Сегодня у нас концерт, — сказал Валентин Иваныч.
Оказалось, летом в Ферапонтово трудился некий стройотряд из студентов Ленинградской консерватории. Среди них был Серёжа Чиж, знаток духовных песен. Они ещё летом пробовали спеть в храме — получилось хорошо. И вот сегодня, 21 сентября, в праздник Рождества Богородицы они приехали специально из Ленинграда, чтоб спеть в храме Рождества среди фресок Дионисия. Меня тянуло поскорей поехать на гору, но ребята удержали — захотелось послушать. И вот в назначенный час снизу от школы к монастырю двинулась странная для Ферапонтова процессия: восемь молодых людей почти в смокингах и с бабочками возле шеи и две девушки в бархатных платьях. Изумлённые жители расступались перед ними, поднимая пыль. Молчаливо прошествовав, они вошли в храм, расставились вокруг сколоченного наспех пюпитра, на котором зажглись две свечи, и начали пение.
Это была почти полная праздничная служба. В храме постепенно поднабилось народу в резиновых сапогах, все слушали внимательно и изумлённо, только не видел я, чтоб кто-нибудь осенял себя крестным знамением. Я слушал вначале не слишком внимательно. Меня поражал, так сказать, антураж — вдруг пение — вдруг в Ферапонтово. Я делал наброски. А кончивши набрасывать — вслушался.
Пение захватило меня, очистилась вдруг душа. Чуть не плача, вышел из храма.