— Все? — спросил Корней Иванович. — Покажите.
Я показал третий набросок. Он все-таки получился, и мне чем-то нравился.
— Это надо уничтожить, — твердо сказал Чуковский, посмотрев на рисунок.
Я растерялся. Такого могучего подхода к делу я от модели никак не ожидал. Царь джунглей!
— Жалко, — сказал я.
— А все-таки надо.
— Что — не похож? Или в нем нет крови?
— Слишком много.
— Ладно, — сказал я, — я потом рисунок выброшу.
— Да ведь кто-нибудь подберет.
— Никто не подберет, я хорошенько выброшу.
— Обязательно кто-нибудь подберет.
Я разорвал рисунок и осколки его выбросил в корзину для бумаг.
— Вот это правильно, — сказал Чуковский.
Он совершенно не заметил, что я уношу в клюве, то есть в папке, еще два рисунка. Он-то думал, что я все эти полчаса рисовал одну картинку. Конечно, в 1966 году я был глуп самым серьезным образом, но не до такой же степени! Нет, у меня оставалось кое-что в запасе, и особенные надежды возлагал я на портрет, где на лбу было написано «охра», а на носу — «белила».
— А помните, как я сказал: «Слушай, Дерево»? Заметили, какое это дерево?
— Сосна.
— Это — необыкновенная сосна. Это — Переделкинская Сосна. Ее любят все писатели. Не только я, а вот и Катаев. Но от Катаева она только принимает поклонение, а мне отвечает взаимностью.
— Еще бы, ведь вы — Царь джунглей.
— Царь джунглей этот лев, — сказал Корней Иванович, кивнув на английскую игрушку.
— Вряд ли, настоящий царь не скажет: «Я — царь джунглей», он скажет: «Слушай, Дерево».
— Вам не нравится мой лев?
— Хороший лев, но он слишком из двадцатого века, из поролонового времени.
— Да это истинное чудо! Смотрите: он движет челюстями, как двигал бы ими живой лев, если бы он стал говорить.
— «Слушай, Дерево», небось, не скажет.
— Да что вы привязались к этому дереву?
Корней Иванович слегка на меня рассердился. Львиные возможности обозначились в его взоре. Пора мне было откланяться.
— А о рисунке не жалейте, — сказал Корней Иванович, пожимая мне руку. — Он не получился.
— У меня есть еще два, — сказал все-таки я.
Чуковский задумался. Оглядел меня и мою папку.
— Запасливый, — сказал наконец он, но не стал требовать, чтоб я раскрыл папку. — Что ж… Художник должен что-то иметь в папке, в записной книжке, а главное, здесь. — И он стукнул пальцем в поролоновый лоб английского льва.
На этом я хочу закончить рассказ о Корнее Чуковском, которого слушал однажды вместе с деревом. Я рассказал, что мог. Есть, конечно, еще кое-что в папке, да ведь глупо все из нее вынимать.
Плохо, тяжело, тускло начинается год. Одному мне известно — как — для меня — да и не хочется писать. Очень коротко: 31-го декабря был на концерте Рихтера. Сам Новый Год — у Вадима Чернышёва (Лебедевы — Лёва и Галя, Усковы — Витя, Люда, Юрашка, Беате и я, Аким Яков и Аня, Пыж). Лев Лебедев дамам сделал серебряные подарки — розы, розы… Я старался, как мог, но куда мне было расстараться. Я лечил пассами Пыжа, и это оказалось главным моим полезным (и для Пыжа, и для меня) делом.
Какой ужасный январь! Какая дикая погода! Ни снежинки, противная полутеплынь. Я ехал в такси, и вдруг началось, повалило что-то с неба, то ли снег, то ли дождь.
— Снегодождь, — сказал я таксисту.
Потом встретил Яшу Акима и сказал ему:
— Я придумал новое слово: «снегодождь».
С прошлого ещё года тянулась эта дикая тяжелейшая моя ссора с В. Лемпортом. Он написал рассказ «Лестница вверх, лестница вниз» (может, и множественное число — «лестницы»). Это был рассказ о разном, но более всего о Борисе Петровиче Чернышёве — моём, в какай-то мере, учителе. И для Лемпорта Б. П. был учитель. Чудак-Лемпорт в своём рассказе (не дай Бог назвать это — «воспоминанье» — убьёт!) одну страничку посвятил и мне. Он написал примерно так:
«Появился у него и ещё один ученик — Юрий Коваль. Это был породистый щенок, который стал впоследствии весьма густопсовым писателем…»
«У него были длинные ноги и телячьи ресницы…»
«Коваль был переимчив, как обезьяна…»
«Обладая даром легко проникать в чужую душу, он так же легко из неё уходил…»
«Своей яркой самородковой живописью Коваль и у нас пробудил желание живописать…»
Сейчас я эти фразы записал по памяти, они не верны дословно, но очень точны. Прочитавши такие фразы, написанные про меня старым другом, — я потрясся! Пару ночей я плакал и сотрясался от злобы, ненависти и чувства мести. Невесть какие жестокие ответы приходили в мою голову. Я сдержался и ничего злобного в ответ не написал. Проходил день за днём, и ночью, как бред, снова нападали на меня лемпортовские сравнения и оценки.