Их очень много здесь зимой. Видно, как ходят они — особой ожидательной походкой, как ожидательно стоят.
Юлик Ким прислал мне письмо, в котором есть такие строчки:
«Мой дорогой! Прими от меня, пожалуйста, поздравления с такой красивой датой. Как будто ты отличный ученик: 4 и 5…
…Дашкевич (композитор) сказал: „Какая свежая проза“. Он прочёл залпом, с удовольствием, и все комплименты свёл к многократному повторению указанной фразы, и на мой вопрос — нельзя ли несколько подробнее охарактеризовать эту прозу, отвечал: „Она удивительно свежая“. Жена моя Ирина, отмечая достоинства, выразила некоторое недоумение: „Про что, мол, эта книга?“ Я отвечал: „Про природу, про искусство, про людей и про отношение автора ко всему этому“.
Сам же я при этом подумал, что автор иной раз несколько чересчур камуфлирует некоторую сильную лирическую струю, каковая течёт по всему его творчеству…»
Это письмо Юлика было первой и самой мощной поддержкой новой повести. Кроме него поддержал меня Яша Аким, а потом и Силис.
Коля Силис прислал мне письмо с подробным анализом «Одуванчика». Переписать всё письмо в «Монохроники» трудновато, вклеить — невозможно. Оно неминуемо уходит в какие-то будущие «Приложения к Монохроникам». Письмо интересное, особенное, силисовское. Начинается так:
«…И задал же ты мне задачу! Прочти я твоего „Одуванчика“, отпечатанного типографским способом, никаких проблем не было бы. Я бы сразу же сказал тебе: гениально, Коваль! Дуй до своей Горы так и дальше. А теперь всё усложнилось. И кто только завёл дурацкую привычку давать свои произведения читать в рукописи? Я думаю, что это — Лемпорт».
Поэт и переводчик Александр Георгиевич Степанов — по-прежнему одна из самых комических и жалких в Ялте фигур. Небритость, худосочность, неухоженность и старость, чудовищные дудочки-брюки, газеты или термос под мышкой соединяются с гневом, театральностью и ораторством. Каким-то образом он поругался со старухой-гардеробщицей и теперь худеет от обиды. Останавливая встречных, он восклицает:
— Она плюнула мне на пальто! У меня есть свидетели!
Вчера ещё стоил 3 р. 90 к, а сегодня — 4 р. 10. Это меня крайне огорчило, и я немедленно отразил сей факт в рисунке, базируясь на каком-то рогошляпом псевдоковбое с набережной. Я всем рассказывал и сокрушался по поводу такой неприятности с «Хересом».
Прошло дня три-четыре. Денег у меня не было, и я зашёл в овощную лавку просто так, поглядеть на «Херес». Вижу ценник — боже мой! — три девяносто.
— В чём дело? — спрашиваю продавщицу. — Было четыре 10.
— Это была ошибка. С базы прислали новые цены и ошиблись. «Херес» не подорожал.
Но несколько дней торговали по 4.10.
Шахтёр Володя, подглядевший в столовой, как я делаю наброски, захотел, чтоб и его нарисовали.
— Пожалуйста, — сказал я. — Ставь бутылку «Красного Игристого» и считай, что твой портрет готов.
В тот же вечер Володя объявился у нас, в 41-м нумере, пьяноватый, с белым шампанским в руках.
— Я ж тебе велел красного.
— Мне сказали, что это будет лучше. Красное шипит хуже, а белая шипучка вкусней.
— Мы больше любим красное, ну, ладно, принёс белое — давай белое. — И я сунул бутылку под стол. — Только смотри, — продолжал я, — с белого шампанского и портрет выйдет жиже.
Судьба портрета Володю особенно не взволновала, его интересовала судьба бутылки, которую я сунул под стол. Конечно, он рассчитывал её тут же и выпить. В конце концов, не стал я его долго мучить. Откупорили мы шампань, и Володя сказал:
— Я не ради рисунка, я ради разговора с умными людьми. Интересно поговорить с вами об искусстве.
В этот вечер поговорили мы об искусстве, говорил в основном шахтёр — о том, как он чего думает; портрета не рисовали. Потом пошёл день за днём, всё не рисовали мы шахтёра.
— Да ладно, — говорил он. — Я и так уж на набережной вдоволь нафотографировался.
Всё-таки в один из последних дней затащили мы Володю, нарисовали, рассчитались за шампанское. Из трёх рисунков, что сделал я, Володя взял один, второй я выкинул, а третий — лучший остался в «Монохрониках».
Давно хочу попасть я в Бахчисарай, да никак не могу прорваться. Два года назад поехали мы через Ай-Петри, да застряли в снегу. Там, на Ай-Петри, увидали мы сверкающие белые купола, которые приняли по наивности за обсерваторские, но это была воинская архитектура. Машину нашу (автобус), просевшую в снег, вытащила танкетка. (А обсерватория, кажись, находится в Симеизе.)