На этот раз, на этот год, схвативши за горло литфондовского завхоза в шляпе, я выколотил автобус для поездки в Бахчисарай. Поездка стоила 22 рубля. Мы могли поехать с Кириллом и вдвоём, но такие дикие траты были нам никак не по карману. Стали собирать шахтёров и набрали 11 человек. Шахтёры, конечно, основательно подпортили поездку, но впечатлений от грандиозных пещерных монастырей — Успенского и Чуфут-Кале — подпортить не смогли. Шахтёры, конечно, пели и пили. Среди них оказался, между тем, крымский татарин — Сергей, которого в 9-летнем возрасте вывезли из Бахчисарая. Сергей этот, подвыпив, захотел свергнуть меня с поста руководителя экспедиции. Несмотря на всю мою симпатию к татарам вообще, пришлось мне Сергея поставить на место.
В ханском — необычном для нашего глаза — дворце оказался ледяной холод. Поэтому трудно было выслушивать экскурсовода о судьбе Таврии.
Первым делом привлекли внимание стелы надгробные. Потом оглядели мы покои старшего евнуха, залы, прошли всеми переходами. Видели и знаменитый Бахчисарайский фонтан, перенесённый в ханский дворец. Отчего-то я не решился зарисовать весь фонтан и ограничился фрагментом из его мраморного рельефа — «Груши в вазе».
В мощном каньоне, в глубоком распадке меж туповерхих старых, порою столоподобных гор — пещерный Успенский монастырь. Под нависшими над лесом скалами водою выточенные, выветренные — углубления, пещеры, ниши. Они разбросаны всюду — порой так и оставлены от Бога, порой обтёсаны монашеской рукой.
Сильнейшее впечатление — каньон, пещеры, Успенский монастырь и далее по каньону вверх — древнее поселение Чуфут-Кале. Мы подобрались к самым стенам Чуфут-Кале, да ворота оказались на замке. Подыматься было трудно — скользкие камни, порывы ветра, снежные неожиданные залпы.
В этой стеле любопытны две фигурки внизу. Это, видно — пастухи. С этой стороны скульптуры видно, как они держат верёвки. А что на верёвках — понимаешь, если обойдёшь скульптуру, — кони.
В конце февраля — 25-го — вернулись мы с Кириллом в Москву. Два холста — один из них готовый («Два кипариса»), два акварельных портрета, ещё акварели «Мадам Френкель» и «Две сосны», а также рисунки в «Монохрониках» — изобразительные мои трофеи. Литературные тоже не слишком богаты: 4 сказки Иманта и самый примерный черновик 4-й книжки с Т. Мавриной — «Снег». В этом году странный счёт: всё по 2, по 4.
В первые же дни по приезде я захотел повидать всех друзей. Позвонил Силису, и вот вечером собрались у них в мастерской. Володя Лемпорт нарисовал по моей просьбе всех собравшихся, Коля Силис подарил для «Монохроник» пару уже готовых рисунков.
Рис. Н. Силиса
Рис. В. Лемпорта
Наташа Тимофеева — милый и тихий человек. И специальность избрала редчайшую — аниматор, всю жизнь играет в куклы. Я уж хотел было на ней жениться. Ну, что может быть лучше жены, которая играет в куклы?
Рис. В. Лемпорта
Неприятны всё-таки эти бегущие рвущие считающие капризные вздорные и сварливые. А тут сидит себе тихий человек, никого не трогает, играет в куклы.
Володя Лемпорт по-прежнему бешено пишет прозу. Пишет он исключительно в метро. Это первый, по-моему, литературный случай — метропроза. Вещи свои он называет вычурно, вроде — «Эллипсы судеб». Коснувшись страницы в метро — он более ни разу к написанному не возвращается, всё сразу — и гениально. Скорей — на машинку и в переплёт. Такие вот Эллипсы прозы.
Особенная прозрачность, синеватая стеклянность в зимнем ещё, но уже весеннем мартовском городе Боровске. Глаза испытывают как будто неожиданное чудо, и нет большего счастья, как только лишь глядеть на заиндевелый бор над городом.
Боровск для меня почему-то всегда — загадка и тот город, в котором я и не должен побывать, и вдруг — попал-таки. И с гордостью всегда говорю:
— Был в Боровске.
И жалею тех, кому так говорю, им-то, беднягам, это — недоступно.
Если прорубь весною полна воды — разлив будет велик.
Иордан — так называют иногда прорубь. Лёва говорит: Иордан — прорубь в виде креста.