Познакомились с певцами, и я пригласил их назавтра в гости на Цыпину Гору.
Валентин Вьюшин сказал мне, что журавли уже прошли. А я-то думал, что увижу их на Горе.
Приехавши к бане, мною обнаружены раки в ведре. Вьюшинские раки во вьюшинском ведре. Ведро стояло в предбаннике, раки мало шевелились, зато шевелился вовсю сам Валентин Иваныч.
Самое неприятное для меня после бани — это натягивать сапоги. Я уж, бывало, ещё и до сапог измучаюсь, одеваясь. Ничего после бани на меня не налезает. Кое-как рукав тельняшки натяну и отдыхаю. А тут ещё сапоги впереди!
После бани посидели с Валентин Иванычем, у которого, между тем, находился за столом и небезызвестный мне Лёха Хоботов. Выждав паузу, приличную для поздравлений «с лёгким паром», Хоботов провешшился:
— А вот, уважаемый товарищ, я тоже хочу рассказать. У нас в деревне — Сиверскó — находится особый памятник культуры. Этот памятник культуры вроде как бы скульптуры. Он изображает, уважаемый товарищ, мужской как бы сказать — член. — Лёха Хоботов мигал глазками, шмыгал носом не слишком уж маленьким, делал лицом изумляющие знаки. Мы все заизумлялись.
— Представляете себе — лежит в траве, под соснами, слева от деревни. Ну, будто натуральный, только из камня. Вот таких размеров, — и Лёха отрубил рукою полстола.
— Ты им не рассказывай, — прервал Валентин Иваныч. — А то они его в Москву отвезут.
— Так и пусть везут. Может, это памятник, а мы не понимаем. В траве лежит, и верхушка, уважаемый, отполирована. И вот таких размеров, — и Лёха снова стукнул по столу, показав величину памятника.
Лёвушка набрал вчера на берегу Бородаевского озера ферапонтовских камушков, натёр их и изготовил мне краски, которыми я и раскрасил банные наброски.
Сегодня в южном полушарии нашей планеты началась весна, а у нас — осень. Сегодня день осеннего равноденствия. День стал равен ночи, но мы этого почти не заметили. Я с утра и до обеда занимался дневником, что-то дорисовывал, докрашивал, записывал. Вадим бродил в лесах, принёс двух рябчиков, стрелял трижды в глухаря, но не взял его. Витя принёс опят. Лёва возился с машиной. Женя пропадал весь день на протоке.
Нашли на дороге убитого, как видно, сокольцом козодоя. Необыкновенность его облика — крупные глаза, странные волоски, торчащие из широко распахнутого рта. Нет, наверно, не соколец. Скорее — сова. Козодой — птица вечерняя. Крылья у него стройные, узкие, стремительные.
Целый день повсюду на дорогах сойки. Никогда я не видал так много соек. Отчего вылетают они к дороге? Неужели камушки клюют? А может, просыпанное зерно? Надо проверить будущей осенью — будут ли сойки на дорогах.
В Коротце хотели обедать. Но столовая кормила школьников, прохожих гнали взашей. Разъярённый и голодный Женя, когда мы отъезжали от столовой, крикнул в окно встречной бабке: «Не кормят у вас ни хрена, тётка!» Бабуля заинтересовалась, приникла к окну машины: «Чего, батюшка?» — «Не кормят ни хрена, матушка!» — «Ты бы чаю попросил». — «И чаю ни хрена не дают». — «Ах, беда, батюшка, ты бы их поругал». — «А лучше ты меня покорми!» — «Чаем-то я тебя напою». — «Да у тебя чай-то небось грузинский. Я такого не пью. Я индийский пью или цейлонский». — «Да я далеко живу. Подвезёте — так чаем напою».
В деревне Филинское увидал я старинный рукомойник, висящий у дверей дома. Хотел купить его у хозяйки, но твёрдая старушка — не продала.
Молодые овсяночки на дороге, и вдруг у деревни Ракула — целый табун вяхирей. И всюду — сойки и сумасшедшая всюду рябина.
ЧАРОЗЕРО, о котором я так давно мечтал, куда не успевал никогда добраться, огорчило нас. Разбитая церковь, резиновые сапоги, дощатые тротуары, и само-то Чарозеро в 4-х километрах от посёлка. Рожки в столовой, опадающие листья. Ничего нет в Чарозере, только названье, зато великолепное — Чарозеро.
За Чарозеро я никогда не пробирался. За Чарозером, говорят, — лагеря. Говорят, там шлагбаум с автоматчиками.
Проходящий почтальон указал нам дорогу к Веретьеву. Красивое и родное, хоть никогда не виданное место. Взгорочек в низине, могучая церковь, забытый погост, два мёртвых дома за спиною, поднявшиеся из обширной тресты утки, мой одинокий промах, мгновенно отнесённый ветром в сторону Ферапонтова.
Когда я вижу погост, особенно сельский, думаю порой — желал ли бы я здесь лежать, успокоиться здесь? Неуместны бывают эти мысли, не ко времени ещё, кажется. На этом погосте — покойно. Старая церковь, и вид оттуда — вечный. Но вот разрастётся город, живые пойдут по мёртвым. Но всё-таки эти знаки — старая церковь на бугре, кресты, берёзы — знаки покоя. Хорошо и не страшно, легко на душе, когда я вижу погост, особенно сельский.