Между тем — 12 рябчиков, 1 заяц, 1 тетерев, 1 утка — наша добыча.
Прорвались через коварзинскую немыслимую грязь и, миновавши Гридинско и Пёхоть, доехали до Чистого Дора, где я не бывал 10 лет.
И до сих пор Чистый Дор — лучшая из деревень, виденных мною в жизни. Ничто не изменилось в Чистом Доре, только часовня св. Георгия пропала.
Оказывается, тракторами отвезли её с дороги — мешала, и сломали навершие. Стоит сейчас часовня за магазином и не похожа на часовню. Единственное, что огорчило меня в Чистом Доре.
Полумёртвая деревня — Палшумо. Давно мечтал я добраться до неё, ещё в 1963-м. Укутанная платками толстоносая Настя дала нам молока. Я заплатил ей, выгреб из кошелька всю мелочь и взял кастрюлю с молоком. Мы обедали на берегу озера — молоко, хлеб, сало, — как вдруг объявилась Настя с банкой нового молока:
— Ты дал 67 копеек. Это очень много. Вот ещё банка молока. Пейте.
На дороге (обратной) из Палшумо в Чистый Дор Лёва увидел вепрей. Там была свинья с поросятами. Они спали в болоте. На той же дороге я стрелял в глухаря, да и наступил, грешник, в медвежье говно. Рябину ел чистодорский медведь. Мы шли дорогой, а Вадим крепью, и на дороге мы видели больше, чем он в крепи.
Неподалёку от нашей Цыпиной Горы есть деревня Палшемско, и вот — Палшумо. Деревни-близнецы, и озёра при них очень схожи. Конечно, «Палшумо» — нерусское слово, и все-таки я прикидываю, что кто-то когда-то делал здесь пал — палил лес, и был от этого пала немалый шум.
Вчера ещё вечером, возвращаясь из Чистого Дора, видели в свете фар иней на траве. Ночью мёрзли и утром мечтали о бане. Поехали в Ферапонтово, и добрый Валентин Иваныч согласился истопить нам баню. Мы наносили воды, и через три часа наслаждались, грелись и даже, распаренные, окунались в святые воды Бородаевского озера.
Приехал к нам снова Женя Уханов. Привёз таз печенья, ведро варенья, конфет и ещё неведомо чего.
Были мы в деревне Лукинско. Искали там дом умершего дедушки. Дом и сад. Нашли и глядели на дом и сад, ниспадающий к реке. В своей жизни я побывал уже во второй деревне с названьем Лукинско. Первая — на Бородаевском озере, где мы ловили раков. И, пожалуй, впервые я понял, что названье это происходит не от лука — огородного плода, а от речной излучины. Лука реки или лука озера? И деревни Лукино, которые я встречал не раз, того же корня.
Почему же день сегодня — кислого пороху? День Кислого пороху вот почему. За деревней Лукинско, что неподалёку от Красного, мы с Лёвой заметили над головою нашей шестерых гусей. Это были гуменники. Вдруг они сели неподалёку на поле. Я стал к ним подкрадываться, хоронясь за стожком, и подошёл на 80 шагов. Выделив, я ударил, но сработал только капсюль, порох не воспламенился, картечь взрыла землю в 15 шагах передо мной.
В гостях у нас были Марина Сергеевна и Лена. Научные сотрудники Ферапонтова монастыря почтили нас. Милейшие и замечательные люди.
Мы принимали и угощали их, как могли. Опятами. Опята солёные, опята жареные. Между тем зашёл и Гелескул.
— Так признайся, — сказал я, — колдовал?
— Моя сила так далеко не распространяется, — сказал он. — Но немного-то поколдовал.
На Шексне ожидали парома. Две женщины бродили у паромного причала. Увидевши нас, они прервали было своё дело, но после плюнули и снова продолжили. Они шарили в кустах — собирали пустые бутылки. Не слишком много, но десятка два собрали.
Поехали мы в Белозерск. На пароме через Шексну шофёры повылезали из своих грузовиков, и этот гусь вылез первым.
«Какой-то полупузан, — думал я, делая набросок. — Полушофёр — полуБальзак».
Он меня смешил задумчивостью своей и полуромантизмом. Тут из другого грузовика вылез новый шоферюга, прислонился к машине, облокотился на капот, закурил.
Он не оглядывался по сторонам, на всё ему было наплевать, видывал он всё это, видывал и Шексну, и грузовики, и затопленные церкви.
Пока трясся паром на шекснинской волне, он и не шевельнулся, только рука его с папиросой взлетала — вверх-вниз, вверх-вниз и щёлкнула, наконец, окурок в воду.