Впрочем, кого винить? Ушаков мысленно сплюнул. Всё происходящее сегодня было торжеством и бунтом худородных. Взять хотя бы Алексашку Меншикова. Светлейший князь! А на деле — пирожник, безродный выскочка, прикрывающийся байками о предках из смоленской шляхты. Ушаков слишком хорошо знал цену этой «шляхте» — в Речи Посполитой стоило смерду взять в руки саблю и стянуть с убитого сапоги, как он тут же объявлял себя благородным паном.
— Ваше превосходительство… — хриплый шепот вырвал Андрея Ивановича из мрачных мыслей.
Ушаков даже не повернул головы, продолжая наблюдать за тем, как во дворе, в свете чадящих факелов, преображенцы качают на руках чьих-то офицеров. Праздник победившей преисподней.
— Чего тебе, Гаврила? — бросил он сквозь зубы, всем своим видом показывая, что помощник отвлекает его от мыслей государственной важности.
— Так пасынок ваш, Степан… Он нынче в карауле стоит, у самых дверей государевой опочивальни, — с запинкой доложил Гаврила, переминаясь с ноги на ногу.
Ушаков чуть прищурился. Шестеренки в голове гениального сыщика, еще более гениального приспособленца, который, если история пойдет тем же путем, переживет почти все дворцовые перевороты. И вот мысли зароились в голове, цепляясь за эту деталь. Обида, весь вечер глодавшая его изнутри, вспыхнула с новой силой.
Тридцать тысяч рублей! Тридцать тысяч полновесных серебряных и золотых монет он, Ушаков, влил в эту гвардию, покупая их лояльность для грядущего переворота. Из своего, между прочим, кармана, а не из казны Светлейшего! А в итоге этот краснобай Меншиков вышел на крыльцо, рыкнул, сверкнул очами, бросил пару горстей меди — и гвардия уже готова рвать зубами любого, на кого укажет перст Алексашки. Ушаков чувствовал себя фигурой, которую просто смахнули с шахматной доски в самый разгар партии.
— И что Степан? — процедил Ушаков, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Меншиков час назад вышел к Совету, пустил слезу и объявил, что государь помер. Но отчего лейб-медик Блюментрост до сих пор не вынес свидетельство? Отчего Феофан Прокопович торчит там, хотя Светлейший клялся, что архиепископ ушел в свою обитель молиться об упокоении? Что там происходит, Гаврила⁈ Иди и выведай!
— Так не выйдет, ваше превосходительство, — виновато развел руками помощник. — Молчит Степан, как сыч на морозе. Я ж уже подходил, вызнавал. Зенки вытаращил, трясется весь, а слова не проронит. Там страху на них нагнали — жуть.
Ушаков резко обернулся. Глаза его сузились. Если уж его собственный пасынок боится сказать слово главе Тайной канцелярии — значит, за дверями спальни Петра творится нечто выходящее за рамки простого Дворцового переворота.
— Виват матушке! — снова раскатисто ударило со двора.
— Кто ужаса нагнал на Степку? Ты же знаешь его, что скрыть ничего не сподобится он, — резко говорил Ушаков.
«Пора брать игру в свои руки, пока Алексашка не отрубил мне голову чужими», — решил Ушаков.
Он запахнул камзол и двинулся к боковому входу в малый Зимний дворец. Андрей Иванович шел как тень, бочком, скользя вдоль ледяной каменной кладки стены. Ни единого лишнего движения, взгляд опущен — всё для того, чтобы слиться с архитектурой, не привлечь внимания подвыпивших офицеров и не поймать ничей ответный взгляд.
У самых резных дверей государева крыла путь ему преградила сталь.
Два дюжих преображенца, дыша перегаром и морозом, слаженно скрестили тяжелые фузеи с примкнутыми штыками прямо перед грудью Ушакова.
— Не велено, — рявкнул один из них, даже не пытаясь отдать честь. — Светлейший князь приказал ни единой души не пущать!
— Забыли, черти, с чьей руки кормитесь⁈ — взбеленился Ушаков. — Али не я раздвал серебро и злато?
Внешне он пылал гневом, но внутри оставался холоден как лед. Это была идеальная актерская игра. Его цепкая, фотографическая память тут же выдала нужную картинку: этот самый сержант, что сейчас держит штык у его груди, час назад подобострастно гнулся перед Меншиковым, пряча в обшлаг рукава блеснувший золотой рубль.
Именно на этого сержанта Ушаков и уставил свой тяжелый, давящий взгляд следователя. Гвардеец под этим взглядом неуютно поежился и отвел глаза.
— Ваше превосходительство… Андрей Иванович, не губите, — умоляющим, надтреснутым шепотом подал голос второй караульный. — Нам же Светлейший строго-настрого упредил: в эти двери первым войдет только он сам, а следом — матушка-императрица. А иначе — на дыбу обоих.