Я сделал судорожный вдох. Воздух со свистом прошел сквозь пересохшие губы.
— И если что… со мной случится… Считайте последней волей… Четвертовать обоих, — я повенулся к Феофану и сказал. — Владыко. Побудь рядом. Спать буду, ты молитвы почитай.
После прозвучавших указов и наставлений, мой организм, словно решив, что программа-минимум выполнена, принял самостоятельное решение отключиться — вопреки воле разума. Черная пелена стремительно сузила поле зрения. Опасно было сейчас терять сознание, ой как опасно… Но, похоже, уворачиваясь от пули, я выгреб из своего нового тела абсолютно все неприкосновенные резервы.
Темнота накрыла меня с головой. Может проснусь в клинике? Может выжил я после того выстрела и все это сон?
Нет… не сон.
Я вынырнул из небытия резко, с четким осознанием, что мне снилась какая-то беспросветная, удушливая ерунда. Какие-то липкие страшилки. Впрочем, я в упор не помнил, что именно. Наверное, это и к лучшему. Зачем тащить за собой плохие сны, если в этой реальности жить нужно, постоянно выискивая хотя бы лучи света даже в самой кромешной тьме?
Я прислушался к себе. Главным, подавляющим все остальные чувства ощущением была жажда. Жутко, невыносимо хотелось пить. Горло напоминало потрескавшуюся глину.
Я уже дернулся, чтобы подозвать слугу и потребовать кубок воды, как вдруг липкий, животный страх сковал позвоночник.
Память Петра услужливо напомнила о причине его смертельного недуга. Стриктура уретры. Непроходимость. Если я сейчас напьюсь, в мочевом пузыре снова скопится жидкость, которая не сможет выйти. Повторится тот самый адский, разрывающий изнутри кошмар уремии, который и привел к смерти реального Петра Алексеевича. Замкнутый круг.
Нет? Ну так за работу! Времени у меня мало. За пятьдесят годков уже перевалило. А дел невпроворот.
Глава 7
Петербург.
28 января 1725 года, 21 час, 15 минут.
Я лежал в полутьме, сглатывая сухую слюну, и смотрел на серебряный кувшин с водой, стоявший на столике. Я спасся от пули заговорщиков. Но как спастись от собственного тела?
Сжал кулаки, отбрасывая малодушные мысли. Умереть от разрыва пузыря или сойти с ума от обезвоживания? Выбор невелик. Но не пить же я не могу.
Я с трудом приподнялся на локтях и хрипло позвал в темноту:
— Воды… — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы по камню.
А во рту такой суховей, что та знойная пустыня.
Тень, жавшаяся в углу опочивальни, метнулась к столу. Спустя мгновение чьи-то дрожащие руки поднесли к моим губам тяжелую серебряную чашу. Я припал к холодному металлу. Вода отдавала серебром и какой-то травяной горечью, но в тот момент казалась слаще лучшего вина. Я сделал три больших глотка, силой заставляя себя оторваться.
— Спаси Христос, Евдокия, — сказал я служанке, которая все та же оставалась рядом со мной.
— Ваше величество… — чувства женщину переполняли. — Я рада служить вам.
Я с подозрением посмотрел на нее. Глаза поломои горели огнем, словно бы маньячка была передо мной. Но чувство голода, проснувшееся внутри давило на мозг. И это же хорошо! Значит смерть откладывается. Живем!
— Кашу… мне поесть нужно, — сказал я.
— Мясо запеченное в тесте есть, ваше величество.
— Кашу… Какое мне мясо. Еще чтобы болел живот не хватало, — сказал я, подумал… — Чаю еще. А лучше сперва бульон. Этот… мясной отвар. Куриный.
— Нынче. Скоро…
Я только улыбнулся.
Евдокия ушла. И мой тон резко переменился.
— Лекаря… Блюментроста ко мне. Живо! — как мог громко я, откидываясь на влажные от холодного пота подушки.
— Бузде… — в приоткрытые двери, высунув только нос, сказал незнакомый мне гвардеец и убежал.
Послышалась возня у дверей. Кто-то негромко, но решительно требовал прохода, но гвардейцы не пускали.
— Вот же сукины дети, — улыбнулся я, приподнимаясь и занимая положение сидя, облокачиваясь на высокую спинку кровати. — Бунт учинили, гвардия, мать ее, а теперь выслуживаются.
Я остался лежать, прислушиваясь к ощущениям внизу живота. Пока там было лишь тупое, тяжелое жжение, но я знал: как только вода дойдет до почек, начнется ад. Уретра перекрыта стриктурой. Если не дать жидкости выход, мочевой пузырь лопнет, или начнется уремия — заражение крови собственными токсинами. Именно от этого Петр I кричал не своим голосом последние несколько суток, пока не впал в кому.
Дверь скрипнула, и в спальню скользнула высокая фигура в черном рясе. Феофан Прокопович. Архиепископ Псковский, главный идеолог империи, человек потрясающего ума и абсолютной, ледяной беспринципности. Уже доказавший свою верность.