Затем пришла БОЛЬ.
Именно так, с большой буквы. Пуля, прорвавшаяся в мое нутро на парковке, показалась мне легким укусом комара по сравнению с тем адом, в который я погрузился сейчас. Источник этой невыносимой, рвущей на части агонии находился где-то внизу живота. Казалось, что внутренности залили кипящей кислотой, смешанной с битым стеклом, а мочевой пузырь превратился в раскаленный чугунный шар, готовый взорваться каждое мгновение.
Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, клокочущий стон.
— Господи… Господи Иисусе, прими дух его… — прозвучал совсем рядом надтреснутый, срывающийся на рыдания женский голос.
«Заткнись, сука!» — хотел бы я прокричать, но не мог.
Выдавал только хрипы. И БОЛЬ. Как такое вообще терпеть-то можно? Почему не выключается мозг, не срабатывает защита организма? Где обезболы, наконец. Что за больница. Приду в себя, разнесу всех нахрен. Коновалы.
— Попиль ты крови моей, Петруша, попиль… Нынча сказываться тебе слезья майн, — молитва внезапно сменилась змеиным шепотом, полным обиды и злобы.
Голос говорил по-русски, но как-то странно, растягивая гласные и округляя слова, словно актриса в плохом историческом фильме, которых в последнее время было очень даже много. Или это такой акцент. Немецкий.
Подумать об этом я мог только в те несколько благословенных секунд, когда БОЛЬ словно бы делала вдох, набиралась сил, дабы вновь сокрушительно обрушиться на меня.
Я попытался разлепить веки. Что-то было фатально не так во всех этих запахах, в характере боли, во мне самом… Стреляли-то мне в живот и грудь, а тут эпицентр боли находился в другом, пусть и не менее важном для мужчины месте — значительно ниже.
— Хру… — прохрипел я и выгнулся дугой.
Опять скрутило. И теперь уже почти все тело свело жесткой судорогой.
— А с что он всё не преставить никак? Он умереть уже когда? — требовательный, откровенно разочарованный женский голос с немецким акцентом был тем единственным, что меня хоть немного отвлекало от боли.
И тут… Нет. Ну нет же.
— Храх… — новый приступ боли словно силой вынуждал меня поверить в то, чего быть просто не может.
Я сопротивлялся. И боли, к которой то ли уже начал привыкать, то ли она перестала казаться абсолютно всепоглощающей, и тому дикому пониманию происходящего.
И кто Я⁈ Слепок чужого сознания отдавался в мозгу глухим эхом. Сперва чужие мысли, воспоминания и знания бурным потоком влились мне в голову. Затем этот водопад стал иссякать, превратившись в тонкий, но непрерывный ручей.
Я всё понял, но принимать эти знания категорически не хотел. И тут, как это ни парадоксально, именно боль стала моей союзницей. Наверное, это была реакция психически нездорового, сломанного болевым шоком человека, но я отвлекался болью, в ней забывался. Я теперь даже ждал нового всплеска болезненных ощущений, чтобы не думать о реальности. Да и боль никуда не уходила, но такой уничтожающей, стирающей личность, уже не являлась.
Открывать глаза я не хотел даже тогда, когда осознал, что физически могу это сделать. Нет, я человек стойкий, в разных передрягах бывал. Повоевать пришлось, добровольцем пошел. Ну а на финансовых войнах бывает порой не менее жарко, чем под обстрелом и с жужжащими дронами над головой. Ну и быть честным — или хотя бы почти честным — чиновником-аудитором в современной России⁈ Это вымирающий вид людей. Бесстрашных. Или отбитых на всю голову.
Однако, открыть глаза — лишить себя возможностей. Как мне показалось, но тут были люди, которые ждали моей смерти. Моей… осталось понять, кто я. Как ни странно, но тут ответ не однозначный.
— Пойду я. Уж представился поди, государь-то наш, амператор. Воно, и скручивать его перестало, — пробасил голос человека, который только что читал молитвы.
— Что, владыко, пирог делить не хочешь? — звучал мужской голос, дерзкий, насмешливый, точно не скорбящий.
— Мирское сие, Александр Данилович, наследие великого пилить, якоже доску. Да и помолюсь я о душе Петра Алексеевича уж лучше там, где вас, чертей нет, — сказал, скорее всего, священник.
— Ты меня чертом назвал, Феофан? — взьярился…
Кто?
«Меншиков, уда гангренная, хрен моржовый!» — ворвались мысли.
— Пошли, Катька, и мы. Явись гвардии. Может и цыцку покажи, — Светлейший заржал.
— Ты княза не заговариваться, чай с амператрицей говоришь, — горделиво, но как мне показалось, игриво, сказала…
«Катька, сука,» — снова мысль пронеслась в голове.