Теперь оставалось самое легкое — выжить в серпентарии русской аристократии и не дать империи, которую реальный Петр строил на костях, рухнуть в пропасть.
— Все! — прислушавшись к своему самочувствию, сказал я. — Зовите теперь Остермана. Работать нужно. И когда придут гвардейские офицеры?
Мои вопросы повергли Ушакова в шок. Только что я, казалось, мог умереть, да так оно и было. А теперь… Но пусть привыкают, что я и таким, немощным, буду работать мощно. Раз ярмо на шею себе повесил в виде тяжеленной Российской империи, то тянуть мне его с честью, или никак.
— Ваше императорское величество… но вы как же… — пробормотал Ушаков.
Мне показалось, что он смотрит на меня, как на небожителя. Это, между тем, придавало мотивации и терпения. Как я? Да хреново. Боль есть, но разум мой она не способна помутить. Так что нормально все. Пусть видят, что я сильный и принципиальный. Себе спуску не даю, так разве же стану проявлять слабину с ними, с чертями этими хитропузыми?
Вошел Остерман. С вытаращиными глазами он посмотрел на Ушакова, на меня, на кровь, что была на полотенце в руках Блюментроста, которого между тем трусило до сих пор.
— Пиши, немец! — потребовал я от Андрея Ивановича Остермана. — Первое… Всем полкам и всем придворным повторить присягу и клясться в верности Престола Российского…
Заскрипело перо. Перезагрузка проекта «Российская империя» началась. Россия 2.0 не будет такой, как в иной истории. И пусть я пока не могу принять очень важные, фундаментальные, законы, как например разобраться с крепостничеством, но я встал на этот путь.
— Петра Алексеевича, внука моего, как и его сестру Наталью, привезти во дворец. Сам займусь его обучением. И наследником назначаю его! — произнес я судьбаносное.
Не уверен был, не знал я, какие там психологические травмы у сироты, отца которого я своими же руками и убил. Но больше и некого. И не правильно, что моя кровинка… Да моя! Что внук мой где-то ошивается без внимания деда. Все наследники, потенциальные ли, но должны получить образование и понимание, что есть Россия и как ею управлять. Самому бы научиться. Но это мы поправим.
— Так когда будет арестован ли Петр Толстой? — внезапно спросил я, оборвав скрип пера. — Ты, Остерман, что знаешь об этом? Что твои люди шепчут тебе, плут ты эдакий?
Вопрос повис в воздухе. А что? Разве же не известно любому, кто учил истории пусть даже только в школе, что Остерман был может и главным интриганом и вдохновителем многих дворцовых переворотов? И не мог он сам все промышлять. Он же представлялся неким увальнем, болезненным. Так что имел отличных исполнителей.
— Ваше величество, что могу я, секретарь ваш, раб ваш…
— Мне нужно тебя отлучить и учинить дознание? Остерман, не лги государю своему. Нынче еще прощу, но более плутовство твое спускать с рук не буду. Я спросил тебя… Всяко же следил за многими. Ты ли предупредил Толстого, что тот сбежал? — сказал я.
Остерман напрягся. Сейчас он не смог скрыть свой испуг. Не сразу это сделал, я успел увидеть эмоцию и понять, что зрю в корень.
Мне откровенно не у кого было узнать полноценную информацию. Ушаков может лить в уши елей, а я и поведусь на его посылы по причине дефицита источников. Ну и пусть один Андрей Иванович понимает, что другой его тезка, но Остерман и Генрих Иоганн, тоже не лыком шит. Конкуренция ведомств порой способна выдать хороший результат.
Раньше щупальцами, глазами и ушами государства был Алексашка Меньшиков. Петр настолько привык опираться на плечо своего денщика, что сейчас, отдавая приказ о его аресте, пытках, я на секунду ощутил липкий страх: а смогу ли я управлять этим неповоротливым государственным левиафаном без него?
Но паника быстро уступила место холодному расчету аудитора. Незаменимых нет.
Я впился взглядом в Остермана. Этот стряпчий владел информацией не хуже светлейшего князя. Да, он плут. Но плут особой породы. Из истории я помнил, что Остерман — редчайшее исключение из правил: он почти не воровал. Не строил себе циклопических дворцов, не скупал тысячи душ. Этот немец до одури, до дрожи в коленях любил саму Власть, а вот к золоту был на удивление равнодушен. Идеальный инструмент для моих целей.
— Я жду, Андрей Иванович, — угрожающе рыкнул я. — Где Толстой? Али не ведаешь? Ну так на какой уд моржовый мне ты нужен? Чай писать умеет последний писарь при любой коллегии.
Остерман замер. Его бледные, тонкие пальцы аккуратно положили перо на серебряную подставку. Он поднял на меня немигающий взгляд водянистых глаз, в которых не было ни капли прежнего страха — только холодный, почти математический расчет.