— Граф Толстой изволил отправиться почивать в свой дворец еще до рассвета, мин херц, — вкрадчиво, почти шепотом произнес секретарь, чуть склонив голову. — Но позволю себе доложить… час назад гвардейцы майора Ушакова заблокировали все выезды с его двора. Ни одна карета, ни один верховой не покинул пределов усадьбы.
Я удивленно приподнял бровь, игнорируя вспышку боли в низу живота.
Но моя эмоция была слава по сравнению с тем, как был удивлен Ушаков. Что? Не ожидал он, что скромный с виду секретарь не хуже землю роет, чем Тайная канцелярия?
— Ты отдал приказ от моего имени следить за Толстым? До того, как я об этом попросил?
Остерман тонко улыбнулся, одними уголками губ.
— Толстой едет нынче в сторону цезарской империи, в Вену. Там у него дом, там… — вклинился в разговор Ушаков, которого, похоже, задело за живое, что Остерман что-то знает.
— Он собирался и послал две своих кареты. Но на юге его и ожидать должны. Сам он пойдет в обход и через Слобожанщину. Теперь не пойдет. Но люди мои сами не остановят. Так что… — Остерман посмотрел на меня и поклонился.
— Ушаков, обратись к Матюшкину, полторы гвардейцев послать к дому Толстого. И когда у меня появится Ягужинский, или он так же в бегах?
— Прибудет завтра по утру, ваше величество, — сказал Ушаков и скрылся за дверью.
Я посмотрел на Остермана.
— Еще раз без ведома моего что удумаешь делать, на кол усажу. Понятно ли тебе?
— Я лишь осмелился предположить, Ваше Величество, что после ареста светлейшего князя Меншикова, граф Толстой может… заволноваться. И предпринять поспешные действия, вредные для государства. Но я весь в вашей воле ваше величество.
Я откинулся на подушки, чувствуя, как губы сами растягиваются в хищной усмешке. А этот немец хорош. Чертовски хорош.
— Передай указ людям своим, — бросил я. — Не просто арестовать Толстого. Мне нужны его бумаги, Остерман. Все гроссбухи, все тайные переписки, каждая долговая расписка. Ни один лист не должен сгореть в камине. Понял? И… тебя назначу на следствие о двух делах… Первое, нужно понять, почему Ништадский мир таков, как есть. Почему мы шведам серебра много платили, почитай сколько сами за год зарабатываем. И кто виноват в том, что сына моего убили.
— Будет исполнено в точности, Ваше Величество.
— А теперь, — я потянулся к прикроватному столику, где лежал чистый лист бумаги и мой собственный, еще непривычно тяжелый карандаш, — давай составим штатное расписание новой следственной комиссии. Мы не будем судить их по старым законам, Андрей Иванович. Нужны новые. Пока указом моим, после и сводом законов. И вот какие сведения мне потребны, кабы понимать, что в державе моей происходит…
Глава 9
Глава 9
Петербург. Зимний дворец.
29 января 5 часов 30 минут
Смена дислокации. Первое правило выживания при угрозе физического устранения. Причем менять место пребывания нужно уже перед самым сном. Если убийцы и появятся, то потеряются на некоторое время, когда каждая секунда в учет.
Я приказал немедленно перенести мою спальню в другие покои. Понятно, что Зимний дворец — не бескрайний лабиринт, и свободных, хорошо отапливаемых комнат здесь не так уж много, чтобы менять их каждую ночь. Это не тот Зимний-Эрмитаж, что остался в будущем.
Но хотя бы на первых порах, пока я не возьму под абсолютный контроль службу безопасности, пока не уверюсь, что вокруг меня верные люди, ну и сам пока не стану хотя бы нормально двигаться, я намеревался кочевать каждые двое суток. Так себе, конечно, защита от бесшумных ночных гостей с тонким стилетом или склянкой мышьяка, но сидеть на месте означало стать удобной мишенью. Безопасность и здоровье — мой главный актив на сегодня, который нужно еще раздобыть, а после и сберечь.
Днем я не выходил к публике, но ближе к полуночи устроил своеобразную презентацию. Приказал приоткрыть тяжелые дубовые двери новой опочивальни и пустить в коридор высших сановников.
Это походило на сюрреалистический театр теней. Вельможи в тяжелых, расшитых золотом камзолах и напудренных париках гуськом проходили мимо дверей. Словно советские граждане в Мавзолей, они заглядывали внутрь, ожидая увидеть забальзамированную мумию уходящей эпохи. Но вместо умирающего монарха их встречал мой прямой, немигающий взгляд из полумрака. Я сидел в кресле, живой, жесткий, и смотрел, как они бледнеют, сглатывают и торопливо уступают место следующим. Этот визуальный террор работал лучше любых указов.
Ровно сутки. Сутки, как я заперт в этом грузном, больном теле. Подводить баланс еще рано, но одно я понял четко: мне чертовски повезло с местным восприятием времени. Оно здесь текло как густой, холодный кисель.