— Прости, государь, — Румянцев снова сделал шаг вперед, прикрывая собой товарищей. — Не ведали мы. Лишь нынче прознали, что матушка Екатерина Алексеевна не в фаворе у тебя боле. В заблуждение введены были…
— Да ты-то куда? Не было тебя тут. Чай и не успел сменить мундир, вон весь в пыли. Я к иным обращаюсь, — сказал я.
Опять Румянцев. И опять выглядит безупречно преданным, берет огонь на себя.
Глядя в его открытое, волевое лицо, я внезапно почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. И не от болезни, а от стыда. Острого, сосущего чувства неловкости, которое пробилось сквозь мою рациональную броню.
«Файл» с памятью Петра I все же распахнулся, вываливая на меня грязное белье. У меня… точнее, у этого тела, была связь с его женой. Марией Матвеевой.
Я, как человек будущего, помнил исторические сплетни, что великий полководец Петр Александрович Румянцев считался внебрачным сыном императора. Сейчас, имея доступ к фрагментам памяти царя, я мог с уверенностью сказать: это чушь. Математика не сходится по срокам. Но то, что во время частых дипломатических отлучек Румянцева настоящий Петр таскал его жену к себе в постель — было фактом.
Причем в воспоминаниях отчетливо фонило: Машенька не испытывала к царю никакой страсти. Она просто терпела. Сжимала зубы и терпела тяжелую, потную тушу самодержца, боясь за мужа и за себя. Своего рода — это проституция. По факту. Но какие условия и обстоятельства вынуждали Марию… Вот тут кроется оправдание поступкам Матвеевой.
Противно. Господи, как же мерзко. Подобное уже не исправить, но хотя бы сейчас не чудить я должен.
Я сидел и смотрел на человека, которому наставлял рога, и который сейчас готов был умереть за меня. Наследие Петра давило бетонной плитой. Противно за убийство собственного сына Алексея — запытанного в Петропавловке. За то, что первую жену, Евдокию Лопухину, силой упек в монастырь.
Да, историки писали, что она была строптивой, консервативной бабой. Но ведь можно было дать ей хоть каплю женского счастья! Так нет же, когда у нее случился роман с майором Глебовым, великий реформатор Петр приказал посадить любовника на кол, заставив Евдокию смотреть на его мучительную смерть.
Маньяк. Я нахожусь в теле гениального маньяка.
Я сцепил зубы так, что зажевали желваки. Стоп. Эмоции в сторону. Мои моральные терзания из XXI века здесь никому не нужны. Если я сейчас дам слабину, если позволю чувству вины отразиться на лице — они это почувствуют. И тогда империя рухнет в кровавый хаос переворотов на десятилетия раньше срока.
Здесь и сейчас я должен быть непреклонным. Я должен быть страшнее того Петра, которого они знали. Я должен быть системой, которая не прощает сбоев.
Я медленно поднялся с кресла, выпрямляясь во весь свой гигантский рост, и посмотрел на майоров сверху вниз.
— Деньги, что Александр Данилович раздал вам сегодня на площади… — Я потянулся и взял со столика тяжелый гроссбух, который ранее, неведомо какими путями, добыл для меня Ушаков. — Знаете, откуда они?
Я раскрыл книгу на странице с закладкой. Колонки цифр, дебет и кредит, скупые пометки интендантов.
— Это деньги Военной Коллегии. Деньги казны. На них должны были шить мундиры и закупать порох для ваших же полков. Алексашка украл их у вас, прокрутил в своих схемах, а сегодня на них же вас и покупал. За мои деньги он вас покупал, господа майоры. За ваши же украденные спины, — сказал я.
После замолчал, чувствуя, как к горлу подступает темный, удушливый петровский гнев. Если я сейчас дам ему волю, то стану неконтролируемым. Схвачу трость, начну избивать офицеров, пущу кровь прямо здесь, на персидском ковре. А ведь на душе у этого тела и так достаточно мертвецов, чтобы обеспечить мне место в самом жарком котле.
Я сделал медленный вдох, загоняя зверя обратно в клетку.
— Объявите полкам, что серебро — это от меня. Выплата долгов от Государя, изъятая у казнокрадов, — ледяным тоном продолжил я. — А теперь приказ. На всех улицах и проспектах Петербурга должны стоять гвардейские и пехотные патрули. Распределить людей так, чтобы каждый мост, каждый перекресток был взят под жесткий контроль. И везде, чтобы я слышал «Виват!».
Я вытащил из рукава сложенный вчетверо лист бумаги.
— Толстого, Головкина, Головина и далее по списку — взять немедля. У Остермана получите ордера. Под стражу всех, кого я хочу видеть на дыбе. Но пальцем не трогать! Пытать не сметь, головой за их сохранность отвечаете. Мне нужны их показания и их активы, а не истерзанное мясо, — продолжал я раздавать приказы.