— Обождать, Светлейшай, нужда. Знать же ты, как Петр можеть. Еще не дай Бог встанет, — сказала «любящая» жена.
Даже обида прорвалась из слепка чужого сознания.
Приоткрыл глаза. Но так, чуть щерясь, тайком. Впрочем, на меня никто и не смотрел. Умирающий, бывший при жизни небожителем, Петр Великий, был неинтересен так, как его наследство.
У изножья кровати, нервно комкая в руках кружевной платок, стояла женщина. Полная, с растрепанными волосами и оплывшим лицом. Сейчас ее черты исказила гримаса скорби, но сквозь эту дешевую театральную маску отчетливо проступало жадное, хищное и нетерпеливое ожидание. Или нет? Странное сочетание и вроде бы эмоции скорби, и радости одночастно. Что из этого игра, что жизнь — не понять.
Екатерина. В девичестве — Марта Скавронская. Та самая любящая женушка, что только что шипела про выпитую мной кровь, с нетерпением поглядывая на песочные часы.
Чуть поодаль, в тени массивного шкафа, маячила плотная мужская фигура в расшитом серебром кафтане с яркими, как бы не в бриллиантах, пуговицами. Мужчина грыз ноготь на большом пальце, его глаза лихорадочно бегали по комнате.
Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь. Ворище таких эпических масштабов, что те губернаторы и министры, чьи схемы я вскрывал в двадцать первом веке, по сравнению с ним — жалкие, сопливые карманники, тырящие мелочь по трамваям.
Я это знаю, но он и отдушина, балагур и хранитель многих тайн. Но ведь вор…
Они ждали. Они тупо и обыденно ждали моей смерти. Ждали, когда этот гигантский, сломанный болезнью и изношенный механизм окончательно испустит дух, чтобы тут же вцепиться друг другу в глотки в драке за оставленный без наследника трон.
«Хрен вам по всей морде, — с холодной, кристально чистой яростью подумал я. Боль отступила на второй план, вытесненная профессиональной злостью. — Я — аудитор. И я органически, до дрожи в руках ненавижу, когда у меня за спиной нагло пилят казенное имущество. А Российская империя — это, мать вашу, очень большое казенное имущество!»
Очередной дикий спазм скрутил низ живота, заставив меня скрипнуть зубами. Мочевой пузырь. Вот где таилась смерть. Вот моя главная, первоочередная проблема. Уремия. Закупорка. Если я не избавлю организм от жидкости в кратчайшие сроки, меня ждет разрыв, перитонит, и тогда никакая сила воли попаданца не спасет меня от повторной, теперь уже окончательной смерти в луже собственной мочи.
В комнату чинно, как хозяин вошел еще один персонаж в выцветшем парике. Он был с какими-то пробирками, флаконами.
— Ну же, Блюментрост, скотина, когда дух государь издаст? — взъярился Меньшиков на входящего.
— Да все же… Молчит и не дышит, — сказал медик, академик, лейб-хирург меня, Петра Великого. — Приставилси.
И тут, только-только забрезжившаяся надежда погасла. Я мыслил, но перестал дышать, чувствовать свои конечности.
— Ну слава тебе Господи, приставилси, — сказал Меньшиков и запричитал: — да на кого ж ты нас… кормилец, свет наш в темноте… отец родной… Катька, двери приоткрой, да окно, а то никто не услышит меня. С чего ради стараюсь?
— Найти служку, Алексашка, кабы твой наказ исполнить, — отвечала моя жена, которая брала мою безвольную руку, поднимала и роняла. Забаву, сучка кухарская, нашла себе.
— Все будет, Катька… И слуги и Монсов молодых и горячих в постель тебе под дюжине в день засылать стану. Токмо полки ждут, матушка. И вот это вот сожги. Не гоже заветы Петра оставлять. Еще кто прочитает, — сказал Меньшиков, после я услышал его шаги.
— Подождать, Данильевич нужно жечь. А что, коли не выйдет, то вот… завещание. Пускать уж Анна царствовать станет, все лучше, чем гнойный ублюдок Алексея, Петр Алексеевич, — сказала Екатерина.
— Ну положи вон… в сундук малый. Нет… с собой возьму. Нет… в сундук… Пошли Катька, Ушаков уже привести гвардию должен. Смотри, пока иные не стали действовать. А то кухарку не захотят бояре недорезанные, — сказал Меньшиков.
И не стеснялся же доктора Блюментроста. Говорил такие вещи!
Перед тем, как я услышал удаляющиеся шаги, был еще и шлепок. Глухой такой, по одежде.
— Даниловьич, ты чего, хрен старый, быльее спомнить желать? — отреагировала Катька на шлепок.
— А что, матушка, чай не хуже твоего Монса покойника юбки задирать умею, — сказал Меншиков и с ржанием…
Сука… с откровенным смехом, когда я вроде бы как и умер, не шевелюсь, они резвились рядом с умершим императором, от которого завесили, кто им дал все.
Выждав время, ушел и Блюментрост. Нет, не сразу, а залез в ларец, в другой, выгреб кольца, перстни, еще что-то и побежал прочь.