— Дочь…
— Батюшка, — склонив голову сказала Анна.
Я сделал два тяжелых шага навстречу. Они дались мне не без труда. Сапоги гулко ударили по наборному дубовому паркету. Остановившись вплотную, я протянул руку и мягко, но настойчиво приподнял ее за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.
В ее темных, глубоких, по-настоящему петровских глазах мелькнуло смятение. Она привыкла к дистанции. Привыкла к тому, что государь-батька всегда где-то далеко: строит корабли, рубит головы, пишет законы или гневается.
— Оставь политесы, Анюта, — тихо произнес я, вглядываясь в ее тонкие, умные черты лица. — Что читаешь нынче? Всё французские романы или что потяжелее?
— Лейбница, батюшка… И записки по механике, что вы привезли, — чуть слышно ответила она. Губы ее дрогнули, но взгляд она не отвела.
Господи. Какая же она умница. И какую беспросветную, короткую судьбу уготовила ей реальная история. Выдать замуж за тщеславного голштинского герцога, отправить в продуваемый всеми ветрами Киль, чтобы она тосковала по родине и угасла там в двадцать лет от родильной горячки, произведя на свет будущего полоумного Петра III?
Ну уж нет. Пока я нахожусь в этом теле и правлю этой империей, такому не бывать.
Я вдруг усмехнулся и неожиданно для нее — да и для самого себя — шагнул еще ближе и крепко обнял.
Анна замерла. Оцепенела, словно птица, пойманная в силки. Жесткое сукно моего камзола царапнуло ее нежную щеку. Несколько долгих секунд она стояла, вытянувшись по стойке смирно, а затем вдруг робко, неуверенно подняла руки и обхватила меня в ответ. Ледяная корка дала трещину.
— Слушай меня внимательно, дочь, — проговорил я, глядя поверх ее аккуратно уложенных волос в высокое, заиндевевшее окно дворца. — Я знаю, что редко бываю ласков. Всё дела, суета, империя эта треклятая тянет жилы… Но ты должна знать одно.
Я отстранился, положив тяжелые ладони ей на хрупкие плечи, и заглянул прямо в расширившиеся от удивления глаза.
— Если не желаешь, то можешь за голштинца того не выходить. Твое счастье мне дороже. А мы и так Голштинию в кулаке держать станем. Ведаю я, — а я действительно это знал. — Что к Петру, внуку моему ты прикипела. Так и возьми над ним воспитание. Стань матерью ему. А голштинец… Пущай в России живет, коли что.
В ее глазах блеснули слезы. Для восемнадцатого века это были слова немыслимые, почти еретические. Дочь монарха — это высший сорт дипломатической валюты, инструмент большой игры. А тут — такие речи.
— Батюшка… Вы в своем уме ли? То есть… простите, государь, я не то хотела сказать… — она испуганно запнулась, прижав тонкие пальцы к губам, пораженная собственной дерзостью.
Я рассмеялся. Искренне, раскатисто, так, что звякнули подвески на канделябрах.
— В своем, Анюта. В кои-то веки — абсолютно в своем. А теперь ступай. И скажи своим учителям, чтобы добавили тебе в расписание политэкономию и географию. Моей Империи нужны не только послушные принцессы, но и умные советницы.
Она плавно присела в глубоком, безупречном реверансе. Но когда Анна подняла голову, на ее губах играла совершенно иная улыбка — живая, теплая и полная безграничной преданности.
Я коротко кивнул Анне, отпуская её, и стал собираться с духом. Пора было полноценно выходить к людям.
Петербург
29 января, 8 часов 20 минут
Гвардейские офицеры пили. Вернее, они пытались опохмелиться в полутемной, пропахшей кислым вином и табачным дымом зале полковой канцелярии, но делали это так неумело и нервно, что процесс стремительно перерастал в новую пьянку — еще более беспробудную и мрачную, чем накануне.
Именно что мрачную. Гвардия была растеряна. Буквально сегодня утром, стоя на плацу и слушая щедрые посулы светлейшего князя Меньшикова, эти люди в зеленых и синих мундирах чувствовали себя истинной властью. Они мнили, что преторианцы, янычары, те, кто решает судьбу престола огромной Империи.
Ведь кто они при Петре? Элита военная, но именно что военная, а нисколько не политическая. Не решает кому сидеть на троне. Власть опьяняет. Однажды поверив, что от тебя зависят судьбы, сложно после отказаться от такого тянущего за собой шлейф из пороков, чувства.
А еще деньги… Многие уже мысленно распределяли между собой поместья, золотые табакерки и новые чины, которые неминуемо должны были посыпаться на них, как из рога изобилия, едва Екатерина наденет корону. Бывшая никем, но ставшая императрицей Всероссийской должна понимать, что ее власть иллюзорна и нужно задобрить всех и каждого, кто добыл трон.