От власти, как правило не отказываются, если только ты уже ощутил ее сладкий, дурманящий аромат. Когда ты понял, что можно не быть безмолвным винтиком военной машины, слепо подчиняющимся приказам жесткого Государя, а можно самому стать вершителем судеб, лишь издали наблюдая за тем, кто именно будет греть трон.
А теперь этот карточный домик рухнул. Мертвый Император оказался жив. И он смотрел на них из окон дворца так, что кровь стыла в жилах.
— Нужно Александра Даниловича выручать… — вдруг прохрипел в повисшей тишине осипший голос поручика Антона Ивановича Манджарова.
Только что в зале стоял гул голосов и звон металлических кубков, но после этих слов установилась звенящая, зловещая тишина. Манджаров, бледный, с расстегнутым воротом рубахи, просто озвучил мысль, которая ядовитым облаком висела в спертом воздухе. То ли он был пьянее остальных, то ли просто оказался самым отчаянным, понимая, что взял от Меньшикова слишком много серебра, чтобы Государь оставил его в живых.
— Мы птенцы Петра! — взвился с места молодой подпоручик Павел Воронцов. Он с такой силой ударил своим медным кубком о дубовый стол, что рубиновое вино брызнуло на измазанную скатерть, словно кровь. Глаза юноши горели яростью. — Скотина! Ты измену Государю предлагаешь⁈
Манджаров тут же вскинулся, опрокинув тяжелый стул. Его рука хищно метнулась к поясу и недвусмысленно легла на эфес шпаги.
— Заткнись, щенок! — прорычал поручик, обнажая клинок на ладонь. — Петр при смерти! Нам глаза отводят! Если светлейшего в застенок бросят, завтра нас всех поодиночке Ушаков на дыбу утащит! Сказывали, что это он подставил всех. Он — зло. Светлейший в Полтавской битве решил… Он за отца был. Кто со мной, братцы⁈ Кто выручать Светлейшего?
— Не позволю! Сие супротив самого императора! — возражал поручик Воронцов.
Рядом с ним уже были некоторые офицеры. Причем цвет мундира не имел значения. А ведь семеновцы часто спорили с преображенцами.
— Государь всегда со Светлейшим. Не быть такого, что супротив его пойдет. Сам князь сказывал о том, — продолжал Манджаров.
Но даже он, даже в изрядном подпитье не решался сказать, что императора подменили, или в него бесы вселились. Вот только это и без слов понимали те, кто выступал на стороне Манджарова.
Зал раскололся надвое. С лязгом стали вылетать из ножен шпаги. Половина офицеров, те, у кого карманы оттягивало меньшиковское серебро, качнулась к Манджарову. Другие, верные присяге или просто напуганные до смерти воскрешением царя, сплотились вокруг молодого Воронцова. Воздух заискрил. Еще секунда — и зеленое сукно мундиров окрасится красным. Гвардия собиралась резать гвардию.
Двойные двери распахнулись с такой силой, что ударились о стены с пушечным грохотом.
— Шпаги в ножны! — Голос ударил по барабанным перепонкам, как раскат грома.
На пороге, в сопровождении десятка гренадеров с примкнутыми штыками, стоял секунд-майор Степан Салтыков — один из тех шести, что только что вышли из спальни Императора. Следом за ним в залу шагнул его товарищ, секунд-майор Алексей Мещерский. Их лица были бледными, но в глазах горела абсолютно непреклонная, холодная решимость людей, получивших приказ от самого Бога.
— Господа, я призываю вас к порядку! — процедил Салтыков, чеканя шаг. Он вошел прямо в центр зала, не обращая внимания на обнаженные клинки, направленные друг на друга.
— Майор! — крикнул Манджаров, не опуская шпаги. — Светлейшего арестовали! Нужно поднимать полки…
Салтыков даже не замедлил шага. Подойдя к Манджарову вплотную, он неуловимым, отработанным движением ударил тяжелой рукоятью плети поручику по запястью. Манджаров взвыл, шпага со звоном покатилась по половицам. В ту же секунду два гренадера заломили бунтовщику руки за спину.
— Светлейший вор арестован по личному приказу Государя Императора, — чеканя каждое слово, произнес Салтыков. В мертвой тишине его голос резонировал, как колокол. — Император жив, в твердом уме и гневен зело.
Салтыков обернулся к Мещерскому, и тот бросил на залитый вином стол два тяжелых, звенящих холщовых мешка. Мещерский развязал тесемки, и на стол водопадом хлынуло серебро.
— Серебро, что раздавал вам сегодня Меньшиков на площади, — это украденная им полковая казна, — громко, так, чтобы слышал каждый, объявил Салтыков, в точности повторяя слова Петра. — Это ваши деньги. Деньги за недопоставленное сукно и порох. Государь изъял их у казнокрада и возвращает вам.
Салтыков обвел тяжелым взглядом притихших офицеров. Тех, кто еще держался за эфесы, словно ветром сдуло — руки опустились, шпаги скользнули обратно в ножны.