— А теперь слушайте приказ Государя, — Салтыков выпрямился, и в этот момент в его фигуре проступила пугающая тень самого Петра. — Выступаем немедля. Патрули на каждый проспект, на каждый мост. Город взять под караул. Услышу хоть каплю сомнения или перешептывания — отправлю в Сибирь. В город призваны полки, Ладожский, Новгородский, иные. Так что… не хотите, кабы они гвардией названы были? Служите справно!
Майор сделал паузу и усмехнулся той самой жестокой усмешкой, которой наградил их четверть часа назад царь:
— Или, может, кто-то из вас думает, что на гвардию нет управы? Государь велел передать: кто нынче ослушается, завтра проснется офицером армейского пехотного полка. И никаких гвардейских привилеев. Все уяснили⁈
— Виват Государю Императору! — первым пришел в себя подпоручик Воронцов, вытягиваясь во фрунт.
— Виват! — нестройно, но с явным облегчением грянули остальные офицеры. Раскол был преодолен. Страх перед царским гневом и перспективой потерять гвардейские привилегии оказался сильнее любой жадности.
— Воронцов! — рявкнул Салтыков. — Берешь десяток и отводишь господина Манджарова в Тайную канцелярию. Передашь лично генералу Ушакову. Остальным — строить роты! Время пошло.
Гвардейская машина, скрипнув шестеренками и сбросив с себя пьяный дурман, наконец-то начала работать так, как ей и было предписано — безжалостно и точно.
Глава 11
Петербург.
29 января 1725 года, 18 часов 10 минут
Вопросов было море, и каждый второй — расстрельный, но один, самый шкурный, бил наотмашь, лишая сна и покоя. Мое здоровье. В прошлой жизни я привык, что любая инфекция сдается под натиском курса антибиотиков за пару сотен рублей. Здесь же я был заперт в теле титана, которое гнило изнутри, и медицина восемнадцатого века могла предложить мне разве что молитву да кровопускание. Так себе спасение. Вот только подобные мысли даже мне, императору не стоит говорить вслух.
Оставаться «овощем»? Стать живым памятником самому себе, пока свищи и воспаление дожирают плоть? Нет, такая перспектива меня не прельщала.
В голову лезли идеи, которые любому здешнему лекарю показались бы безумством, а человеку из будущего — жестом отчаяния. Плесень. Обычная зеленая дрянь на корке ржаного хлеба. Я помнил из школьного курса, что пенициллин выжали из грибков, но как соблюсти технологию в условиях заиндевевшего Петербурга 1725 года?
А никак! Синтеза не получится.
«Буду тупо экспериментировать», — решил я. Когда на кону стоит не просто жизнь, а способность быть мужчиной и самодержцем, брезгливость отправляется в топку.
Я отдал распоряжение разыскать самый черствый, заплесневелый хлеб. Слуги косились со страхом, шептались по углам — государь, мол, совсем умом тронулся, скверну жрать велит. А я лихорадочно перебирал в памяти обрывки знаний: малиновые косточки — там салицилаты, природный аспирин; соленые огурцы — молочная кислота, пробиотики… Слабая замена современным людям из XXI века препаратам, но это было лучше, чем ничего.
А еще капуста вытягивает гной… Буду пробовать все средства, ну и организм свой наполнять витаминами, а так же питаться нужно продуктами для повышения гемоглобина.
К полудню следующего дня, едва отогнав от себя секретарей с ворохом «государственных нужд», я занялся самолечением. Зрелище было то еще: император Всероссийский, запершись в опочивальне, сосредоточенно мазал пахучими составами свои самые интимные места. Туда, где багровел след от прокола и торчал самодельный катетер, я не подпускал никого. Боль была тупой, изматывающей, она сидела где-то в глубине таза, напоминая о себе при каждом вдохе.
Резкий, бесцеремонный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Застали врасплох на самом пикантном моменте.
— Чтобы пусто вам было, черти, — выругался я.
Но не сразу дозволил войти. Закончил самые сложные запланированные процедуры, только потом позволил войти, не особо заботясь, как выглядел и что «проветривал», ну или «выгуливал» некоторые царственные места моего тела.
На пороге возник Андрей Иванович Остерман. Мой вроде бы как верный, но уж что без сомнений, что он приторно-вежливый секретарь. Часто сосредоточенный и безэмоциональный, на этот раз он выглядел так, будто за ним гнались все черти ада.
— Что тебе⁈ — рявкнул я, успевая прикрыться пологом. Злость закипела мгновенно — интимность момента была грубо растоптана.
Остерман даже не поклонился. Лицо его было серым, губы дрожали.