Остерман вздрогнул. Его поразила не суть вопроса, а моя реакция. Император только что едва не размозжил ему голову, а теперь вел себя так, будто мы обсуждаем закупку пеньки.
— Дозвольте, ваше величество, провести следствие, кто мог сие сделать, — решительно проговорил он, и в его голосе лязгнула сталь.
Я не спешил с ответом. Более всего, из узкого списка посвященных в дело об аресте Толстого, попадает под подозрение Андрей Иванович Ушаков. Он уже назначен начальником Тайной канцелярии. Человек-тень. Тот, кто знает всё о каждом, но о ком не знает никто. Ну так все это представляется.
В моей практике кризис-менеджмента кадровый вопрос всегда был самым болезненным. Математика — жестокая сука, она не знает морали. Если твой финансовый директор — законченный мерзавец, который крадет скрепки и спит с секретаршами, но при этом филигранно выводит компанию из-под налоговой проверки и знает, где зарыты все «собаки» конкурентов — ты его не уволишь. По крайней мере, пока не вырастишь замену.
Об этом я думал, и не только сейчас. Круто взялся… Это как пилить большой сук, на котором сидишь. Понятно, что он гнилой и даже неумолимо становится трухлявым. Но пока ветка держит вес неразумного лесоруба. И ее нужно отпилить, спасая все остальное дерево, но только лишь когда переберешься на другую, прочную опору.
С кем я останусь, если сейчас начну рубить головы старой элите? Если отправлю на плаху всех «птенцов гнезда Петрова» за их воровство и предательства? Я останусь один в пустом дворце, а империя развалится на лоскуты прежде, чем чернила на указах высохнут.
— Ушаков мне нужен, — наконец произнес я, глядя в окно на серый петербургский рассвет. — Он тоже всегда действует тихой сапой, как и ты…
— Государь, я ничего не говорил о нем, — сказал Остерман.
Я резко повернулся и впился взглядом в глаза Остермана. Тот не отвел взора, лишь вытянулся во фрунт. Он и сам прежде всего подозревал Ушакова. И, как я понял по реакции, жаждал мести.
— Собери мне на него всё, что только можно. Оформи на бумагах. Факты, связи, счета, расписки, если найдешь. И вот что, Андрей Иванович… если не хочешь, чтобы твой язык украсил стену Петропавловки — держи рот на замке. Об этом разговоре — ни звука. Никому, — жестко говорил я.
— И забудь, Андрей Иванович, — отрезал я, чувствуя, как внутри разливается холодная уверенность. — Времена, когда меня нужно было «прижимать к груди» Катьки, дабы я не входил в Гнев, закончились. Теперь я сам буду решать, когда мне падать, а когда — подниматься. Работай! Уйди и призови мне служанку. После я позову тебя новые указы писать. Еще раз за кого просить станешь… потом за тебя просить будут.
Когда дверь за ним закрылась, я тяжело выдохнул и прикрыл глаза. «Бывшая супруга». Екатерина. Марта Скавронская. Женщина, которая еще вчера должна была взойти на престол в ходе первого из череды дворцовых переворотов. Ну уж нет. В этом аудите будет только один генеральный директор. И его имя — Петр. Единственный и Великий. Величие только желательно подтвердить. И чтобы ни у кого из историков в будущем не было шансов доказать обратное.
— Ваше величество, — в мои покои вошли сразу трое служанок.
— Остерман! Отчего Авдотью не призвал?
Бывший у входных дверях, Андрей Иванович пробормотал что-то не внятное, про то, что знать не знает, кто такая Авдотья. Ну и что-то еще.
— Все, заходи! Готов я к работе, — сказал я, успев одеться за время отсутствия Остермана. — Катьку из дворца никуда не выпускать!
«Мало ли… вдруг не справлюсь с собой», — мысленно подумал я. — «Пусть тогда успокоит.»
Память реципиента тут же накидала мне немало ярких образов, когда подобное случалось. Да и знания из истории подсказывали практически то же самое. Не врали историки, когда говорили, что Екатерина Алексеевна, та самая жёнушка, которая искренне считает, что я выпил у неё галлоны крови, — она и была способна успокоить меня при любом кризисе.
Катька словно бы убаюкивала меня своим голосом. А её огромная грудь становилась мягкой подушкой, я засыпал. И пробуждался совсем другим человеком — спокойным, уравновешенным, способным принимать взвешенные решения.
Ну а Меньшиков был из тех, кто не боялся моего гнева, кто привык получать по своей мордасе, когда у меня начинался приступ, но который умел хотя бы оградить меня от серьёзнейших преступлений. Ведь в таком состоянии я мог убить…
— Как видишь, я справился, — сказал я, а потом недвусмысленно посмотрел на стоящий неподалёку стол, о который я ударил головой Остермана, носить за которым ему придётся этой же головой работать. — А нынче нам нужно собрать все сведения об империи.